Суды и свора

Виталий Лейбин
редактор отдела науки и технологии журнала «Эксперт»
31 марта 2011, 00:00

Общественный комитет «За открытость правосудия» недавно стал зачинщиком скандала вокруг «Письма 55-ти», которое многие восприняли как «одобренный сверху» наезд на Ходорковского и Лебедева. Сам Денис Дворников настаивает на том, что вовсе не желает бывшим акционерам ЮКОСа и дальше сидеть в тюрьме, а смысл выступления — в защите легитимности российских судов в целом. Какие конфликты и интересы на самом деле стоят за этой интригой?

Фото: Алексей Майшев для «РР»

Письмо 55-ти, опубликованное 3 марта и вызвавшее почти единодушный гнев прессы, было публичным ответом на скандальное выступление пресс-атташе Хамовнического суда Натальи Васильевой, которая в интервью Газете.ру и телеканалу «Дождь» заявила, что приговор по делу Ходорковского и Лебедева был навязан вышестоящей инстанцией — Мосгорсудом — против воли судьи Данилкина.

Денис Дворников не отрицает связи своей инициативы с этим событием, а также с ходом дальнейшего обсуждения, превратившегося, по его мнению, в травлю не только конкретного судьи, но и судов вообще. Он также обратил наше внимание на то, что после своего заявления сама Васильева почему-то больше комментариев прессе не давала, в отличие от подписантов письма и его лично.

«РР» решил воспользоваться такой открытостью, чтобы выяснить, кто таков Денис Дворников и какие общественные силы в действительности за ним стоят. Это оказалось тем более интересным, что мы, похоже, столкнулись с поколенческим сопоставлением. Как и популярный общественно-политический  активист Алексей Навальный (см. «РР» № 9 (187) «Навальный, ты кто?!»), Денис Дворников тоже юрист, причем выпускник того же вуза (РУДН), с похожим опытом стажировки на Западе и юридической практики в госструктурах. Оба неравнодушны к публичности.

Ключевое же различие, которое подчеркивает и сам Дворников, состоит в том, что Навальный от конкретной юридической экспертизы быстро перешел, во-первых, на личности, во-вто­рых, к большим обобщениям и борьбе против государственных институций вообще.

Собственно, то, что Дворников называет травлей и истерикой, похоже, является неприятным свойством нашей общественно-политической полемики, которая, как в известном анекдоте, быстро проходит расстояние от «пропала собака, сука» до  «валить надо из этой страны».

Впрочем, насколько можно судить, за выступлениями общественного комитета «За открытость правосудия» (ОКОП) стоят не только отдельные личности, но и довольно консолидированная позиция самих судейских, чья публичность ограничена нормами корпоративной этики. И это, на наш взгляд, самое важное — голос одной из самых значительных в стране общественных корпораций стоит послушать. Тем более что судьи, ограниченные в свободе публичных высказываний, не только постоянно сталкиваются с давлением сторон процесса, дисциплинарными санкциями «по вертикали» и общественным мнением — это еще и одна из самых опасных профессий в стране. Быть судьей в России более рискованно, чем, например, журналистом (см. данные о покушениях на судей на стр. 52).

Понятно, что вы получили множество осуждающих откликов на «Письмо 55-ти». А какую-то реакцию от тех, кого вы, по вашим словам, защищали — от судейского сообщества — вы получили?

Подписантов поддержал Совет судей — главный совещательный орган судейского сообщества. Его председатель Юрий Сидоренко назвал наше обращение письмом против лжи. В личных беседах судьи говорят: «Господи, ну хоть кто-то за нас заступился!» Для меня и для всех подписантов это очень важно.

Многие ошибочно считают, что судьи — это такие люди-машины, которые зачитывают приговор строгим металлическим голосом и не колеблясь отправляют подсудимых в казенный дом. На самом деле это ложный стереотип, который распространяется благодаря бездарным телешоу. Судьи в своей повседневной деятельности гораздо более ранимы и уязвимы, чем многие полагают. Подавляющее большинство из них честно изо дня в день делают свое дело. Это каста людей, имеющих уникальный опыт решения судеб, опыт каждодневной работы с такими понятиями, как справедливость, право, правда.

И та волна дискредитации, травли, которая, по всей видимости, долго готовилась, чтобы в связи с делом Ходорковского — Лебедева подвергнуть сомнению всю судебную систему, вызвала у судей глухой протест. Причем большинство из них бесконечно далеки от этого конкретного процесса и политически, и по факту — судебная система работает ведь не только в Москве.

Каждый судья зажат между необходимостью соблюсти закон и уложиться в сроки, на него давят с разных сторон. И при этом система работает! За год рассматривается 14 миллионов дел, выносятся решения. Граждане все чаще видят в обращении в суд естественный выход из конфликтной ситуации, и нужно беречь и развивать такое доверие к системе. А когда из-за одного дела поднимается волна дискредитации всего судебного корпуса — это страшно. Такое могут делать люди, для которых Россия — лишь «эта страна», временный источник легкого заработка.

И какие есть альтернативы? У нас что, есть другая судебная система, которая способна заменить эту? Что, в случае конфликта обращаться к мафии или разбираться на ножах? Многие уже забыли, что 15 лет назад судебной системы действительно практически не было, что она была в гораздо худшем положении и материально, и кадрово, ее надо было перестраивать с советской карательной под новую Конституцию. И вот, когда мы прошли такой путь, на основании истеричных комментариев одного процесса хором начинают утверждать, будто бы «суды не работают».

Вы сказали «волна дискредитации» — вы полагаете, что это все инспирированные и неискренние публикации и мнения?

Кто-то нападает на судебную систему вполне искренне, а кто-то — цинично, в соответствии с проектом дискредитации, с его целями и задачами. Понятно, если есть вероятность, что будет обвинительный приговор по конкретному резонансному делу, значит, нужно общество постепенно подготовить, создать эмоциональное ощущение его нелегитимности. Еще даже нет окончательного судебного решения, не прошла кассация по приговору. Сейчас со стороны защиты разумнее заниматься прежде всего кассацией, детальным препарированием приговора, обсуждением его слабых мест. Но вместо этого ставится под сомнение правосудие как таковое.

Собственно, меня беспокоит не конкретный приговор, ведь я до последнего сомневался, стоит ли упоминать конкретное дело Ходорковского — Лебедева. С другой стороны, если сказать, что, мол, «кто-то кое-где у нас порой», это было бы голословно и трусовато.

На мой взгляд, определенная неконкретность все-таки осталась. С одной стороны, непо­нятно, с кем авторы письма спорят — не названы ни заказчики, ни исполнители предполагаемой кампании по дискредитации судебной системы. С другой стороны, непонятно, кто спорит — про ОКОП до появ-ления этого письма никто ничего не знал.

Защитникам Ходорковского действительно проще: есть конкретный судья Виктор Данилкин, есть те немногие, кого они считают политическими заказчиками приговора. Они вообще легко переходят на личности. А я переходить на личности как раз не торопился бы. Нельзя перечислить всех журналистов и блогеров, участвующих в этом, тем более большинство из них, вероятно, работают от чистого сердца. Просто их внутренняя система координат искажена. Сегодня наш ОКОП занимается не только проблемами судебной системы. Побыв внутри торнадо, понимаешь, как он действует — как работает машина травли, какими вопросиками тебя пытаются вывести из себя. Прям целая наука!

Но этот опыт сделал меня сильнее. И я решил расширить политическую работу ОКОПа, обратить внимание общества на травлю как на недопустимое и опасное явление. Оглянитесь вокруг, откройте интернет: в обществе лавинообразно нарастает негативный тренд — ненависть, зависть, выставление на посмешище, откровенная клевета и ругань, злобные массовые кампании по дискредитации любого человека, организации, целых государственных институтов — по любому поводу. Мне очень нравится, как охарактеризовал работу некоторых своих коллег Соколов-Митрич: «Суп варить долго, чтобы накормить людей, а сырой кусок мяса — швырни стае, она с удовольствием разорвет». Но это стае, а не людям! Википедия определяет травлю так: это когда свора преследует жертву. Все, кто присоединяется к травле, независимо от длины бороды и толщины очков, становятся сворой.

И все-таки, что за организацию вы представляете, в чем ее регулярная деятельность? В общественных делах важно не только что говорят, но и кто говорит.

Это неформальный клуб экс­пертов по судебной, правовой и журналистской тематике. Сейчас мы, например, готовим ряд мероприятий, посвященных проблемам открытости право­судия, проводим региональные дискуссии — обсуждаем инструменты открытости судов, в том числе использование новых технологий, обсуждаем судебную реформу. В этих обсуждениях участвуют многие другие уважаемые юристы, например президент Российской ассоциации международного права Анатолий Капустин. Нам помогают члены Общественной палаты, судьи, местные правозащитники, университеты.

В какой-то момент мы решили формализовать нашу работу в рамках организации — так и возник ОКОП. Конечно, можно было и иначе сократить название, но сейчас, особенно после «Письма 55-ти», наша «окопность» подтвердилась: все 55 человек оказались «в окопе».

С нами многие теперь хотят работать. Есть молодые ребята — юристы, политологи, в том числе те, кто изучает такие интересные явления, как «мягкая сила», «новые медиа». Основная идея и цель всех проектов ОКОПа — научиться, конфликтуя, слышать друг друга, притом что «всем трудно». Проблемы всегда и у всех — будь то пара молодоженов или государственные институты — возникают только от отсутствия коммуникации и неумения правильно ссориться.

А вы сами-то кто? Откуда?

Я закончил юрфак РУДН, прошел стажировку в Университете Бирмингема, работал в Думе, в межфракционном объединении «Европейский клуб», в качестве юриста-международника, проводил конференции по разным вопросам отношений России и ЕС. Защитил диссертацию по ВТО. Но вступление в ВТО в какой-то момент, что называется, «накрылось тазиком». Тогда меня увлекла проблематика отношений человека и государства, в том числе в контексте избирательной и судебной систем.

Всегда считал себя западником и никогда не признавал формулы «особого пути». Разве в медицине есть особый путь? А в физике, химии? Все законы действуют одинаково и в Париже, и на Камчатке. Так почему же законы управления и экономики должны разниться?

Так вот, обучаясь в Великобритании, я бывал на судебных заседаниях, общался с английскими судьями, полицейскими и даже тюремными надзирателями. Везде есть свои проблемы и нюансы. И сами английские судьи говорят, что культ уважения к судейской мантии помогает не только гражданам доверять суду, но и судьям держать спину прямо, когда они делают свое непростое дело.

Почему же именно вы стали главным комментатором от лица пострадавшего, с вашей точки зрения, судейского сообщества? Было бы лучше, если бы от лица сообщества говорили сами судьи.

Ну, во-первых, примите во внимание то, что действующим судьям трудно комментировать общественную ситуацию: они связаны корпоративной этикой и законами. А во-вторых, мне самому интересно, почему до меня никому в голову не пришло поднять голос и сказать: «Ребята, может, сбавим тон?» Бесит, что, когда идет откровенная травля, все стоят и молчат. Или похотливо наслаждаются через окошко компьютера.

Да, у меня уникальный личный опыт: я знаю, что говорят и думают судьи, когда российскую Фемиду макают головой в унитаз. При этом я знаю, что за фразочку «Все английские суды — продажные» вежливые британские правоохранители нашли бы юридические основания, чтобы отправить человека на острова Кука — подумать о своем поведении.

Да только ли суды! Все смешалось в доме Облонских. Меня поражает ситуация, когда молодой человек по фамилии Навальный называет ректора Вышки Кузьминова и его жену, министра Набиуллину, ворами, а ректор, вместо того чтобы подать в суд, зовет Навального в свой уважаемый вуз, приглашает представителей министерства, зовет студентов, поит Навального чаем и выслушивает его размышления о воровстве или недальновидности ректора, о вороватом бизнесе и чиновниках, о президенте. Что, так страшен Навальный для ректора?

Если говорить о том, что я делаю сейчас, то в первую очередь я хочу бросить вызов этому модному тренду «улюлюканья, шипения и травли», хамству, которое становится нормой отношений даже с ректором престижного вуза.

Президент сейчас смягчает уголовные наказания — говорят, уйдет статья за «клевету и оскорб­ления». Пускай! Но поскольку ни клевета, ни оскорбления из нашей жизни, похоже, никуда не уйдут, тем более мы, общество, должны взять на себя обязанность защиты людей от этого зла.

Вы много общаетесь с судьями в регионах. Насколько эта корпорация прозрачна? Есть ли судьи, обладающие широкой известностью и твердой независимой репутацией? Понятно, что при любом сценарии реформ независимые судьи с хорошей репутацией должны понадобиться.

Для членов судейского сообщества это сложный вопрос. Традиционно это непубличная каста. Поэтому мы и проводим семинары, посвященные открытости: хочется чуть-чуть расшевелить и раскрыть систему. Очень важно, например, обсуждать показательные случаи и процессы, в том числе опыты победы «маленького человека» в споре с системой.

Конечно, людей, которые обладают авторитетом, много, но им нужно помочь выйти на публику. Если в милиции — полиции есть свои герои, чьи портреты висят на досках почета, то в судебной системе такого пантеона не существует. И это еще сильнее усугубляет информационный перекос. Хотя лично я считаю судью Замашнюка, который ведет дело Тихонова и Хасис, или судью Пантелееву, которая рассматривает дело Квачкова, настоящими героями.

Но истинный подвиг судей не в конкретных делах. Он в самой многолетней тяжелейшей миссии принимать решения именем Российской Федерации. Сейчас мы при поддержке Общественной палаты и судебного департамента при Верховном суде планируем восполнить этот пробел.

А что сами судьи говорят о том, как обеспечить независимость суда, в том числе от судебной вертикали?

Понимаете, когда проводишь мероприятия с участием этой самой вертикали, никто не будет прямо высказываться. Опять же профессиональная этика. А из неформальных разговоров я бы выделил главный момент — это дисциплинарные перегибы, которые влияют на всех. Скажем, судья отпустил человека из СИЗО, посчитав, что нет необходимости держать его под стражей, а человек сбежал, и судью тут же подвергают дисциплинарному наказанию. Могут просто выгнать. После чего остальные судьи крепко поду­мают, прежде чем выносить такие решения, даже когда они обоснованны.

Нужна систематизация дисциплинарной ответственности. Сейчас ужесточается контроль за судебными ошибками. С одной стороны, это призвано наладить работу. Но с другой — боязнь ошибки, отсутствие права на ошибку эти самые ошибки и порождает. Бывают случаи, когда человека и не надо держать под арестом — он болен или социально не опасен, журналисты и общественность просят отпус­тить, — но судья принимает решение не только из соображений права и возможности проявить гуманность, но и оглядываясь на практику подобных решений.

Действительно ли сами судьи считают, что публичные обвинения в адрес судьи Данилкина распространяются на всех них?

Это неизбежно. Понимаете, уровень полемики — с выражениями «в России суда нет», «судебная система не работает» — роняет авторитет каждого судьи. Я не утверждаю, что не надо критиковать судей и анализировать конкретные процессы. Но лучше это делать в рамках нормального общения с судейским сообществом, для этого есть много возможностей.

Посмотрите на реальную тенденцию, а не на ту картину углем, которую рисуют садисты пера. Известные люди все чаще обращаются в суд: Вадим Самойлов против Троицкого, Якеменко против Кашина. И это добрый знак. Если у нас болит зуб, мы не задумываясь идем к дантисту, если конфликтные переговоры зашли в тупик — в суд. Это должно стать естественным, обыденным. Количество обращений, доверие и требовательность граждан обязательно перейдут в качество. И подтолкнут судебную реформу.

Так ведь не только общественность критикует судебную систему в целом, но и представители власти. Более того, сам президент это неоднократно делал. Еще в 2008 году он заявил, что нужно бороться против практики «неправосудных решений, которые, как мы знаем,  существуют, которые зачастую возникают в результате различного рода давления, звонков и, что греха таить, за деньги». Это не дискредитация системы?

Никто и не говорит, что судебная система в идеальном состоянии. Да, есть проблема коррупции, есть судьи, которые в этом подозреваются. Так давайте проведем расследование конкретных случаев, напишем заявление в квалификационную коллегию. Судьи ведь не просто так боятся этого органа — им есть чего опасаться. Многие затравлены и запуганы.

Несмотря на заявления Медведева о необходимости судебной реформы, которые подтверждают, что для всей России оздоровление суда — это первоочередная задача, грязевой поток только усилился.

Это физическое свойство травли: чем ярче и нагляднее показываешь, что визг оказался не по делу, тем громче становится этот визг. Как у избалованных детей. Значит, будем вырабатывать у общества иммунитет к подобным вещам, показывая их природу, становясь тем окопом, где жертва может спрятаться от своры.