Обратная тяга

Сцена
Москва, 05.05.2011
«Русский репортер» №17 (195)
Развитие сельского хозяйства и жизнь человека на селе — не одно и то же. В России много мест, где работать прибыльно и перспективно: производство зерновых, курицы и свинины быстро растет уже десять лет и местами намного превысило былые советские уровни. Но одновременно огромные пространства России просто дичают. Туда не идут агрохолдинги, там почти не осталось колхозов, оттуда уезжают люди. Каковы шансы на выживание у рискованных территорий?

Фото: Оксана Юшко для «РР»

Вот приближается неопознанный, но не летающий пока еще объект. Сейчас находится в запое. Вышла на разведку — че бы выпить. Обыкновенная деревенская ситуация, — говорит фермер и бывший председатель Прозоров в роли комментатора.

Село Перово. 400 километров от Москвы. До почты 15 километров, до магазина — 30, автолавка — два раза в неделю. Население — 40 человек. Двадцать лет назад было 180.

Главную и единственную улицу пересекает женская фигура. Переместившись под острым углом с одной обочины на другую, она на секунду замирает и, не дойдя ста метров до цели своего визита — тракториста Васи, ковыряющего какую-то деталь, выполняет команду «налево кругом».

— Чего это она?

— Боится, — усмехается Прозоров.

— Работает у вас?

— Просто боится!

У Прозорова работает вся деревня — и пьющая, и непьющая. Было время, пьяных доярок по утрам сам собирал и гнал на работу.

— А есть, кто не пьет?

— Вот Вася. Не пьет и все время работает.

— Это почему?

Вася поднимает глаза и отрешенно улыбается:

— Да потому что я тоже раньше пил. А потом мне это надоело. А вы зачем в нашу дыру заехали?

— Чтобы узнать, есть ли будущее у вашей деревни.

— Есть ли жизнь на Марсе?! В Тверской области — нет.

Село Перово — в самой неблагополучной части Молоковского района. А Молоковский район — самый бедный в Тверской области. Если бы у деревни был свой художник Верещагин, он вполне мог бы написать здесь «Апофеоз разрухи»: дома, расползшиеся по швам, не дома — вороха бревен; завалившиеся крыши, покосившиеся стены.

Прозоров ездит здесь каждый день — в Молоково, в Бежецк, Красный Холм. Послушать его — война прошла.

— В Бежецком районе, в селе Алексеевское, разбомбленный клуб прямо на дороге! Свиные сараи обстреливали из пулеметов, наверное! В деревне Филиппково остался один дом, остальные — шалаши. А в 1980-х тут строили целыми улицами…

Если бы не Прозоров, в его деревне было бы то же самое. Восемь лет назад он хотел уехать — люди не пустили. Объезжая свои владения, он говорит язвительно, зло. Злость лучше, чем слабость. Лучше сжать кулаки, чем руки опустить. В прошлом году он взял в кредит три миллиона рублей, поставил на ферме молокопровод и холодильную установку. Заложил расходы в стоимость молока — десять рублей. Но закупочная цена упала вдвое, и он резал своих коров — к каждому взносу за кредит.

В конторе ждут гости — приехал глава района.

— Я с нового года задолжал банку миллион. Чтобы завтра заплатить, не хватает двух тысяч рублей. У вас нет? — куражится Прозоров: угадал, что разговор пойдет о деньгах.

— Мы сейчас спонсоров ищем, — мучительно выдавливает из себя глава района. — 105 лет Молоковской школе, годовщина Победы…

«Через десять лет здесь ничего не будет»

Томский крестьяновед Сергей Толстов задал задачку московскому крестьяноведу Александру Никулину:

— В 1959 году в Томской области был максимум сельских поселений — 15,5 тысячи. Как ты думаешь, сколько осталось через 50 лет?

— Ну, тысячи две-три, — говорит Никулин.

Не угадал. Пятьсот восемьдесят.

Никулин возглавляет Центр крестьяноведения и аграрных реформ Высшей школы социальных и экономических наук, которой руководит мировая знаменитость профессор Теодор Шанин. Приехав в Россию в 1990-м, Шанин ринулся изучать деревню. В свою команду он брал экономистов, географов, философов. Набралось человек тридцать. Их поделили по двое и отправили в глубинку. За три года каждая группа освоила по три деревни. Так сельскую Россию еще никто не изучал.

— Пятьсот восемьдесят! — не может успокоиться Никулин. — Сокращение в 30 раз! И такие темпы по всему Нечерноземью, от Ленинграда до Владивостока.

— Так каков прогноз?

— Прогноз… Пока сбывается прогноз Нефедовой.

Татьяна Нефедова наблюдает за процессом с другой точки зрения — географической. Она составляет карты для географических атласов. На этих картах видно: больше всего людей вокруг городов, чем дальше, тем безлюднее. Страна превращается в сеть архипелагов — вот такой прогноз.

— В 1959 году уже был отток из сельской местности, — говорит Нефедова. — Шла урбанизация. Зона огромных потерь тянется от Калужской области к Смоленской, Брянской и дальше на север через Тверскую — Ярославская, Костромская. На востоке тоже низкая плотность, но там приезжие — молодые, активные. А эта зона испытала большую деградацию самой сельской среды, потому что более полувека молодые и активные люди отсюда уезжали.

Есть мнение, что если человек не работает год, с ним что-то происходит — он уже не способен к активному труду. Получается парадокс. С одной стороны, у людей нет работы. С другой — доярку или тракториста днем с огнем не сыщешь: доярка уже не хочет быть дояркой, а тракторист — трактористом.

В таких местах больше не валяют валенки, не тут половики, не режут по дереву. Люди забыли, чем можно заняться в деревне, и просто смотрят телевизор.

Кооператор

Светлана Максимова мчится на встречу с фермерами Молоковского района. Агитировать за кооперативы. У нее ярко-рыжие волосы, макияж, маникюр, абрикосовая юбка до колен и полосатая футболка в тон.

Она встречалась с Путиным и Медведевым, с министрами сельского хозяйства Финляндии и США, а в кабинет к губернатору ходит как к себе домой. Мало того что она — глава Союза фермеров Тверской области, она еще и сама фермер. Дочь Максимовой недавно вышла замуж. Хотели уехать в Питер, но вместо этого восстанавливают брошенную ферму.

— Это я их обработала! — гордится Максимова.

— Ты их обрекла! — злится муж.

Но Максимова уверена, что все наоборот.

— Может, и сын займется переработкой… — она любовно поглядывает на сына за рулем.

Тот ломает красивые брови. Для него это — барщина.

Когда Максимовы построили свою первую ферму, она за одну ночь сгорела. Подожгли местные. Тогда фермеры переехали в вагончик у самого леса и жили там два года, чтобы заново отстроиться. Дима начал работать с одиннадцати лет.

— Когда я была в Америке, я говорила с министром сельского хозяйства штата Айова. Я его спросила: почему вы не кредитуете крупные хозяйства, а поддерживаете мелкие? Он сказал: это экологически чистое производство и сохранение территории — где фермер живет, там живет и округа.

— Разве один фермер может все село спасти?

— Да!

Центр Молоковского района похож на расползшийся хутор — крыши одноэтажных домов громоздятся одна на другой.

— Никто не хочет быть руководителем кооператива, не можем уговорить, — с порога сообщает руководитель сельхозуправления Светлана Юрьевна.

— Почему? — удивляется Максимова.

— Боятся, что не будет сбыта. Район маленький, соседние — бедные, разве что Бежецк, но там свой рынок. До Твери 200 километров.

— Они не знают, что такое кооператив! В Германии сто лет назад объединились тысяча человек, поставили молокозавод, делают йогурты, сыр, продают в магазине — наценка один процент. Торговые сети в драку за эту продукцию! Тысяча человек в конце года соберутся, подсчитают прибыль — и получают по 70 тысяч евро!

Прикидываю в уме: для такой прибыли завод должен в год штамповать йогуртов на семь миллиардов евро. То ли Светлана слегка привирает, рекламируя кооперативы, то ли немецкие фермеры не довольствуются одним процентом наценки. Но Максимовой уже не до немцев. В старом советском кабинете главы района сидят 15 человек — активные люди, которые не верят в коллективизм. Они работают на себя.

— Если мы объединимся, мы — огромная политическая сила! — проповедует Максимова. — Как мне сказала министр сельского хозяйства Финляндии, нет ни одного чиновника, который не ест с руки фермера! Фермеры — это сила. Их везде боятся.

— А вас боятся? — насмешливо спрашивает кто-то.

— Боятся! Говорят: у нее своя мафия. Сельскохозяйственная! Вы можете объединиться и построить рынок, — не унимается Максимова. — Или нанять менеджера, который будет искать сбыт. Сейчас ко мне обратилась организация «Ковчег», хотят закупать экологически чистые продукты. Но нужны объемы…

— Судя по названию, они уже к потопу готовятся — к 2012 году, — язвит Прозоров.

И тут прорываются жалобы.

— Отмежевание земельного пая стоит 25 тысяч. Пока мы деньги копим, москвичи скупят лучшие земли — и все!

— Стоит земля — и взять нельзя!

— Люди уже стреляться начали из-за этих кредитов!

— Субсидию выдали — 58 тысяч рублей, а налоговая процент требует, как с прибыли!

Но и Максимова не лезет за словом в карман: с налоговой разберемся; на землю подавайте заявки — область обещала выкупить и сдать в аренду на 49 лет; и вообще везите товар ко мне, на ярмарку выходного дня.

— Ну что, будем районный союз фермеров создавать? — спрашивает она задорно, как на детском утреннике. И сама отвечает: — Будем!

Никакого голосования не происходит. Вместо этого Максимова, как о выигрыше в лотерее, объявляет:

— Поздравляю вас, Андрей Павлович, с новой должностью!

Глава Обросовского поселения, бывший председатель колхоза, бывший учитель химии и охотник, призадумавшись, чешет подбородок…

Неуклюжий класс

— В России есть традиция очень мощного кооперативного движения, — говорит Теодор Шанин. — Где-то до 20-х годов прошлого века это было самое крупное кооперативное движение Европы, они учились у других и сами обучали — к ним приезжали посмотреть. Это передается из поколения в поколение. Но коллективизация уничтожила людей, которые были элитой кооперативного движения, то есть местными вожаками.

Написав книгу о русских крестьянах и революции, Теодор Шанин назвал ее The awkward class — «Неудобный класс». Точнее, неуклюжий. С тех пор его самого прозвали The Awkward Teodor. Прошло много лет, он шутит, что уже сто лет профессор. Кому же, как не ему, знать, есть ли будущее у российской деревни.

— Я думаю, этого нельзя восстановить… — продолжает он. — Вот почему советское сельское хозяйство сталкивалось с такими трудностями. Те селяне, которые лучше всего разбирались в местных особенностях, — это чаще всего люди, которых определили в кулаки. А когда их выдернули, не к кому стало идти советоваться… Ведь, когда приближалась весна, люди всегда советовались, что делать, и было почти всегда ясно, с кем: вот эти двое — крепкие хозяева, а тот — дурак.

Фермер

— Я хочу, чтобы тут было будущее! Я хочу сделать что-то хорошее, потому что я должен этой стране!

Широко расставленными австрийскими ногами Фриц Цехетнер утверждается на Тверской земле. Вокруг него гуляют коровы. Он разводит их необычным для здешних мест способом — круглый год под открытым небом. В полном соответствии с европейской практикой Animal welfare — «Благополучие животных» — телята рождаются прямо на поле площадью в два гектара и до глубокой осени живут там вместе с коровами. Они почти свободны. Они не стоят в мрачных фермах, прикованные цепью за шею. Правда, из них все равно потом сделают мясо.

Но Цехетнер не защитник прав животных. Он — специалист по убою и разделке. А еще ветеринар, столяр, плотник, сантехник и агроном. Он дает работу деревне Михеево.

— Представьте, в Австрии едешь на машине, видишь крестьянина — чисто, он улыбается, и дальше еще чище, еще чище! — трясется он за рулем своего «мерседеса». — Здесь все разрушается, не видно покосов, все зарастает! Надо делать чистования!

Команды «чистования» и «пауза нету» знает вся ферма. Это означает «уборка» и «без перекура».

— Три года решается вопрос с электричеством для свинарника! В Австрии за тобой бургомистр бегать будет: «Фриц, спасибо, возьми еще вот этот свинарник!» И радоваться.

— Зачем же так мучиться здесь, если там так хорошо?

— Мне в Австрии уже некого учить! Россия — это большое поле!

У Фрица по-настоящему вздорный характер. Правда, он действительно умеет работать. В сочетании это дает гремучую смесь. У него большие планы, но есть проблема: ему не принадлежат здание фермы и земля. Купить их или взять в аренду почти невозможно.

— А кому принадлежит остаток колхозной земли? — спрашивает он у главы поселения.

— Физическим лицам, колхозникам.

— И кто из них еще существует?

— Неизвестно.

— Она может принадлежать району?

— Нет, пока не будет доказано, что этих людей нет.

— И как можно это доказать?

— Надо справки собирать.

— Но существует какой-то порядок?

— Порядок на сегодняшний день не разработан.

— Но это же невозможно! Если бы я был бургомистром, я бы положил этому конец! Есть закон: три года не пользуются — забирают земли!

— У нас этот закон не работает…

Фриц встает.

— Я хочу побороться за остаток земель колхоза «Ленинская искра»!

Андрей Павлович обещает помочь. Если вы подумали, что Андрей Павлович хотел помешать Фрицу, это не так. Для него важно, что у 30 человек в поселении есть работа. Поселковая администрация делит здание с детским садом. В прошлом году ей пришлось потесниться — прибавились пятеро детей. Все были очень рады. Но у нас действительно такие законы.

Фриц едет 30 километров по убитой дороге. В пути кипятится все больше и больше. Когда вылезает из машины, ругается всеми немецкими ругательствами сразу. Переводчик только что под козырек не берет: йа, йа, йа. Из окон районной администрации улыбаются женщины — цирк приехал.

— Где договор? — припирает фермер к стене мелкого чиновника.

— Нету.

— Месяц прошел! Это типичный человек-саботаж!

— Так желающих же много на эти земли. Не вы же одни.

— Ну да, — ехидничает переводчик, — мы видим: все занято, все обрабатывается!

— У нас только один раз отчуждалась земля, это заняло два года…

— Саботажен штрафбар! — ревет Фриц, как циркулярная пила.

Он думает, что в российском Уголовном кодексе есть статья за саботаж — препятствие экономическому развитию. Он думает, что это наказуемо. Он выучил много русских слов: «идиотический», «саботаж», «бандит».

И конечно, всегда остается на вооружении «майн готт».

Самый ужасный монстр

После революции на смену крестьянам пришли колхозники. Сменилась не просто форма — сменился класс.

— Степень бесхозяйственности была столь велика, что непонятно было, что заставляет людей держаться друг друга, — говорит Александр Никулин. Но однажды шанинские социологи сделали открытие: они поняли, зачем был нужен колхоз.

Никулин идет к доске и рисует мелом песочные часы:

— В одной половинке находится деревня, сельское сообщество, домохозяйства. А в другой — поля, фермы, сельхозтехника. Ну вот, утро, сельские жители пошли на колхозные поля…

Меловые точки через горлышко песочных часов бегут на вторую половину.

— Кто-то хорошо работает, кто-то дурака валяет, кто-то пьянствует. Они получают очень маленькую зарплату, в 1990-х вообще ничего не получали. Но вот наступает вечер, и все идут домой. Доярка — с двумя банками молока, водитель автобуса — с канистрой бензина, скотник  — с мешком комбикормов. А дальше они этим всем друг с другом обмениваются. У каждого есть свое хозяйство, и он заинтересован в том, чтобы потреблять ресурсы колхоза.

— А председатель не мешал им таким образом «потреб­лять ресурсы»?

— Если этот председатель строгий, жестокий и очень увлекается наведением порядка, на него начинают воздействовать: люди клевещут, угрожают, валяют дурака, ведут себя как бравые солдаты Швейки — дают понять, чтобы и им тоже дал жить.

— А если наоборот?

— Если он слабенький, добренький, они к черту все это разворуют. Но наиболее мудрым председателям удавалось сочетать интересы. Они находили легальные формы: можно было прийти и по льготной цене выписать корма, получить поросеночка. Это симбиоз.

— Это может быть будущим деревни?

— У нас часто спорят: как спасти Россию, на что делать ставку — на семейные хозяйства крестьян-фермеров или на аграрные индустриальные фабрики? Ответ такой: надо найти оптимальное сочетание крупного и мелкого. Колхоз стихийным образом пытался это сделать. Но наше Министерство сельского хозяйства, один из самых ужасных монстров, занимается тем, что перераспределяет ресурсы и поддерживает крупный агробизнес. С другими у него плохо получается.

Спасатель

— Вы можете смеяться, но я думаю, это будет проект Владимира Владимировича! Я хочу, чтобы он пошел с ним на выборы и победил!

Автор блицкрига — Глеб Тюрин, известный половине интернета как человек, который спасает деревни. У него есть план: создать агентство развития деревень и базу данных деревенских технологий. Правда, он уже потерпел одну неудачу — в Архангельске, где программу спасения деревень области отменил новый губернатор. Но Тюрин не сдается.

— Кто должен построить новую деревню? — вопрошает он и переносится на трибуну. — Развитие сельских территорий — это не развитие сельского хозяйства. Субъектом изменений должны стать люди!

Вокруг него вырастает большой актовый зал — новая школа, построенная в Усть-Кубинском районе Вологодской области. Вологодская администрация проводит конференцию по инновационному развитию деревень.

— Кто будет учиться в этой школе? — восклицает Тюрин, и вологодские чиновники недовольно шевелятся. — Административный ресурс не в состоянии дать толчок развитию территорий! Вы можете представить себе существо, у которого на 90% сердечная недостаточность? Тут нужна реанимация!

«Существо» — это муниципалитеты, а «сердечная недостаточность» — бюджетная игла. Но тут от картин ада Тюрин переходит к плану спасения.

— Переманить в деревню несколько человек в год! Родить несколько человек в деревне в год! И отвоевать несколько процентов местного рынка! Все!

Ему хлопают. Зал воодушевился.

Его план — изменить сознание людей. Заставить их поверить в себя. И когда они захотят что-то сделать, не дать погаснуть первой инициативе.

— Чтобы проект был успешным, он должен быть абсолютно невозможным! Деревня создает 30 рабочих мест, когда ей выделили 200 тысяч рублей. Строит водонапорную башню за 50 тысяч при стоимости в миллион. Дает десятки проектов, рентабельность которых выше, чем у транснациональных корпораций!

Все это про ТОС — территориальное общественное самоуправление. Но для того чтобы ТОС заработало, надо, чтобы люди доверяли друг другу. И хотели делать вместе одно общественно полезное дело. Нужно много маленьких бизнес-блицкригов.

— Кто это делал? — не успев осмотреться на новом месте, Тюрин уже тащит самодельное приспособление для переноски дров.

— Муж… — теряется хозяйка.

— В Москве бочка, чтобы принимать летом душ на даче, стоит 6000 рублей! — шокирует он.

— Офигеть! — удивляется хозяйка.

Это уже Архангельская область, разоренный колхоз, деревня, в которой почти одни старики. Работы нет. Но ее можно придумать.

— Если наладить производство этих штук, можно продавать в город. Если в деревне будет пять-шесть производств, туристы и сельское хозяйство — возникает местная экономика. И деревня будет жить!

Тюрин вел спецкурс на факультете психологии в Архангельске. Студенты ездили по деревням. Их цель была заставить людей поверить в то, что у них есть будущее. Что каждый день они создают его своими руками.

— Они замкнуты и скукожены, — проповедует Тюрин. — Они умирают, из-за того что не имеют отношения к ресурсам. Им не хватает креатива. Но если этим людям создать сеть с теми, кто уехал в город, они станут информационной системой!

Проект закрылся пять лет назад. Студентки повыходили замуж и нарожали детей. Они больше не поедут в деревню. Теперь Тюрин ставит на тех, у кого дети выросли. Деревню спасет женщина. Мать, для которой главное — будущее ее детей.

— В городе ваших детей никто не ждет! Они станут бандитами и проститутками! — внушает он шести женщинам в селе Ошевенск Каргопольского района.

Женщины опускают глаза. Они терпеливо слушают его уже полчаса. На лицах сомнение, безразличие, протест. Потом говорят:

— Ты от нас-то че хочешь?

Эти женщины однажды собрались и отреставрировали двухэтажный дом купца Морозова. Сделали в нем сельский музей и комнаты для гостей. С лоскутными одеялами, кружевными подзорами, старинными зеркалами. В одной поселился дальнобойщик Федя. В другой живут туристы и паломники. Потом поехали в центр ремесел и выучились ткать половички. Потом нашли два ткацких станка. Половички раскупают. Но ему все мало.

— Зачем ты женщин обидел? — спрашиваем мы Тюрина, когда все расходятся.

— Я зародил в них конфликт!

Мост или печка?

Тюрин пытается возродить энтузиазм. Существующие законы для него — данность, он работает с тем, что есть. Но есть люди, которые задались вопросом: почему у нас такие законы? Например, закон о местном самоуправлении, по которому с 2003 года живут сельские поселения.

— В основе эффективного самоуправления лежит простая штука — возможность на местах формировать свой бюджет, — говорит Александр Никулин. — А закон установил такой порядок, при котором все доходы поселений забирают и перераспределяют. Но сверху не видно, что нужно конкретной деревне: строить мост или печку в библиотеке. У сельских поселений остаются крошечные ресурсы — и огромные полномочия. Они отвечают за все, но связаны по рукам и ногам.

— Денег у них нет, — Татьяна Нефедова подходит к теме со всей скрупулезностью. — Доход от имущества им полагается целиком. Это земля, но она не оформлена. Если межевание стоит 25 тысяч, то никакой сельский житель не способен его сделать. В результате оформлено только 15% земельных паев, а следовательно, и налогов нет. Дома стоят копейки. Остается 10% от доходов физических лиц. Но тем и так зарплату не платят или платят копейки — и от этого еще 10%. Это просто смешно.

Без местного самоуправления не будет кооперации. Без местного самоуправления нет коллективизма и общинности. Без кооперации и общинности у деревни нет будущего.

— Когда я только приехала сюда в 1970-х, директор школы цитировал строчку из школьного сочинения: «Я очень люблю свою деревню и буду приезжать сюда в отпуск», — вспоминает учительница русского и литературы из Обросова Любовь Алексеевна.

Прошло 30 лет. Девочки на перемене повторяют эту мантру слово в слово.

Крестьяне

В разбавленном свете, проникающем сквозь двойное стекло маленького окна, она похожа на мученицу с христианских икон — бледное лицо, рассеянный взгляд, неестественный излом шеи, ребенок на коленях.

— Вам не жалко уезжать?

По лицу катятся прозрачные слезы.

— Я говорю: мам, помнишь, корова была! Помнишь, покосы были! И покосим, и порыбачим, и ухи наварим! В семь лет папа мне сделал маленькие грабельки… И я с этими грабельками работать ходила… Я бы отсюда никуда не уехала!

Она насильно, сквозь слезы улыбается. Архангельская область, село Валдеево. Нина и Вова Халтуринские переезжают в райцентр Коноша. Каких-то двадцать километров, а для людей трагедия. Старший сын осенью идет в первый класс, а школу закрыли. Через год младшему исполнится три. Можно брать материнский капитал. Его как раз хватит на маленькую неблагоустроенную квартирку. Когда они уедут, деревня потеряет треть своих молодых семей.

В Валдееве тоже было ТОС. Построили беседки вокруг родников, стали приезжать свадьбы из райцентра, оставляли по 500 рублей — деньги небольшие, но все-таки не с неба упали, люди сами их заработали. Поменяли линию электропередачи в поселке. Рабочие, которые приехали менять столбы, удивлялись: «Как вы этого добились?»

И тогда вся деревня почувствовала: что-то изменится. А потом все сошло на нет. Что случилось? Разобщили первые деньги? Или первая власть?

Теперь каждый сам по себе. Семья Жильцовых взялась за туристов. Отремонтировали комнату, купили «ват­рушки», чтоб кататься с горы, построили новую баню. Библиотека и клуб, стоявшие в центре ТОС, принимают гостей из райцентра, ведут их на экскурсию в «северную горницу» и варят кашу в печи — печку поставили на заработанные деньги, иначе и библиотека уже закрылась бы.

Но библиотекарь Вера уходит в глухую оборону, когда Глеб начинает говорить про то, что надо снова объединяться, работать вместе. Она терпит Глеба, как бор стоматолога. Но слово «ТОС» ее бьет, будто током.

— Может быть, тогда уж назвать как-то по-другому? — прорывает ее. — Потому что это ТОС никто уже слышать не может!

Конечно, ведь ТОС перессорило полдеревни. Перестали ездить волонтеры — и все распалось. Общинности как не бывало.

Северодвинский подводник и изобретатель Валерий Лобанов вышел на пенсию. В его домике в Валдееве все занято проводами, чертежами, электросхемами. В Северо­двинске его называли современным Кулибиным. Его замыслам в родной деревне просторно, а энергии — тесно.

— Если бы мне сказали: проживешь сто лет или пять дней, но за это время знания свои передашь, — я бы выбрал пять дней. Звал мальчишек: приходите учиться — не идут…

Валдеевские мальчишки не планируют здесь свое будущее.

— Нам бы таких, как Глеб, человек пять, мы бы горы свернули! — говорит Лобанов.

— Во всей стране?

— В нашей деревне!

Его жена Валентина крутится у зеркала, примеряет красный сарафан, в нем она ходила встречать свадьбы у родника. Свадьбы сюда больше не ездят. Беседки раскурочили проезжие вандалы. Остались одни фотографии: счастливая Валентина, счастливая Вера, счастливая Нина Павловна — деревня, у которой есть будущее.

Фотография — субъективная штука.

Чем занято сельское население
Трудовой потенциал в сельской местности

У партнеров

    «Русский репортер»
    №17 (195) 5 мая 2011
    Деревня
    Содержание:
    Новое село

    От редакции

    Фотография
    От редактора
    Вехи
    Путешествие
    Реклама