Последнее танго на ундервуде

Культура
Москва, 05.05.2011
«Русский репортер» №17 (195)
В Индии прекратил существование последний в мире завод по производству печатных машинок. Его директор заявил, что нет заказов: последними покупателями были суды и административные учреждения. Индия была последним оплотом машинописи, но этот оплот пал. Наступил конец прекрасной эпохи

Фото: Митя Гурин

Я научилась печатать раньше, чем писать от руки. А может, даже и раньше, чем думать. Так и осталось: уже написала, но еще не подумала.

В четыре года я получила в наследство семейную реликвию — пишущую машинку «Континенталь». Это был агрегат 20-х годов, изготовленный германской фирмой Wanderer Werke A. G. Жужжащий звук каретки и гладкость круг­лых клавиш вселили в меня порочное желание стать писателем. И, едва освоив азбуку, я сразу приступила к созданию романов.

У машинки была легенда: на ней перепечатывала чужие диссертации тетя Катичка. Тетя знала много языков и вообще была столбовая дворянка. Еще тетя Катичка была тем, что в чеховских рассказах называется «компаньонка»: кузина бабушки, старая дева, своей семьи она не имела и всю жизнь жила в нашей, воспитывая чужих детей. Еще у тети Катички в прошлом имелся жених-белогвар­деец, который навер­няка погиб, но она его на всякий случай ждала.

Великая Отечественная застала ее в Киеве, откуда ее угнали в плен. Машинка осталась у моей бабушки и чудом не была поменяна на продукты. Тетю Катичку мысленно похоронили. Но она обладала ангельским характером и в Германии, попав, как она говорила, в хорошую семью, стала гувернанткой. В этой семье ее полюбили. Но в Германии она не осталась. Уж не знаю, что было причиной — жених или родина, — но она вернулась. И до старости была машинисткой на дому.

Если вам достается такая примечательная машинка, это большая ответственность. Тут уж не стать писателем просто невозможно.

Я пошла на курсы машинописи и научилась печатать быстро и вслепую. Видя, с каким остервенением я бью по клавишам, мама испугалась и купила мне современный девайс — электрическую машинку «Ятрань»: ею были оборудованы все советские учреждения.

Электромонстр рычал и лязгал, как небольшой заводской цех. Под клавишами что-то страшно вращалось и гудело. Когда машинка сильно нагревалась, то переходила на ультразвуковую скорость: «Ятрань» работала быстрее, чем я писала. Поэтому я вернулась к старой доброй немецкой технике.

В 18 лет, развязно расположившись за письменным столом рядом с ней, я сообщила пришедшему в гости юноше, что я — писатель. Он открыл рот и влюбился. Стало ясно, что в сочетании с машинкой я произвожу сильный эффект. Этим надо было пользоваться. И, переезжая к очередному другу, я возникала на пороге с черным чемоданчиком в руках. Мамы парней автоматически начинали испытывать ко мне уважение — и не заставляли вытирать пыль.

Философ Маршалл Маклюэн написал целую книгу «Галактика Гуттенберга» — о том, как печатный станок изменил мир: сделал нас индивидуалистами, выдвинул на первый план автора, перевернул восприятие и чувственность, произвел раскол между сердцем и умом, сделал коммуникацию массовой, изменил грамматику, сделал возможным возникновение кинематографа и даже снизил значение исповеди.

Печатная машинка имела значение ничуть не меньшее. Она превращала намерение в товар, закон и новость. Машинописные бюро овеществляли любой приказ или директиву и делали видимой деятельность групп и народов. Машинка означала превращение невидимого ментального в видимое материальное. Ко всему прочему, она сохраняла признаки ручного труда: погрешности машинисток исправлялись «забелочкой» или специальными «забивочками» — бумажками, с помощью которых можно было исправить неверную букву. А избитая лента, рождающая бледные строки? А необходимость менять катушки?

А писательская деятельность? Она была ответственней. Вымаранные, поверху забитые каким-нибудь жирным «ж», строки — как много они говорили! Это была эра черновиков и обязательного отношения к слову. И вот эта эра ушла: в компьютере мы пишем и стираем в каком-то ирреальном пространстве. И строки, от которых мы отказались — свидетельства нашего идиотизма, отчаяния, смятения, — исчезают бесследно.

Исчезла и целая армия профессиональных машинисток. Нет больше машбюро, где сидели они, героини «Осеннего мара­фона» с вечными кофточками на плечах, и ждали звонка.

Как-то мне позвонила мама и сказала:

— Можно хотя бы эту громадину на помойку снести? Стоит, место занимает… У тебя давно куча компьютеров.

Имелся в виду мой электрический монстр. Я задумалась.

Вообще-то, в свете последних событий надо бы сказать маме категорическое «нет». Лучше мы снесем пишущую машинку в палеонтологический музей.

У партнеров

    «Русский репортер»
    №17 (195) 5 мая 2011
    Деревня
    Содержание:
    Новое село

    От редакции

    Фотография
    От редактора
    Вехи
    Путешествие
    Реклама