Театр как дом и как сквот

Культура
Москва, 21.07.2011
«Русский репортер» №28 (206)

Иллюстрация: Юлия Якушева

На репетиции нашего нового спектакля актер Y с вызовом спросил:

— Нет, ты скажи, что мне играть?

Я сказала.

— Это хрень какая-то! — практически без паузы закричал актер Y.

Остальная труппа стояла растерянно. И смот­рела на режиссера, то есть на меня.

На прошлой репетиции у нас завибрировал актер Z.

— Я таким методом работать не умею! — яро­с­тно вскричал он и стал смотреть на меня как экстрасенс — видимо, хотел, чтобы я рассосалась. Я не рассасывалась, а, наоборот, стала есть мармелад.

И тут из угла, где ничто не предвещало беды, выскочил актер X, до того мирно спавший на трех стульях.

— А я уже вырос из такого метода! — обозначил он свое эмоциональное состояние. — Я вырос из пьесы! Я вышел на новый уровень!

Я сидела и думала: как режиссер Юрий Любимов дожил до 93 лет?

История театра на Таганке заканчивается скандалом в Чехии, где актеры — то ли с ультиматумом, то ли без него — потребовали у своего знаменитого худрука гонорар за иностранные гастроли. Актеры мотивировали это тем, что часто гастроли назывались имиджевыми и деньги ускользали. Любимов обвинил их в сребролюбии, нежелании отдаваться искусству и заявил, что с такими актерами работать не намерен.

Этот скандал носит ощутимо советский характер. Актерско-режиссерская распря укладывается в стилистику всех скандалов на Таганке: отъезд Любимова, раскол театра, травля Эфроса артистами и даже самый ранний бунт — когда ученики шантажировали учителя перед премьерой «Доброго человека из Сезуана».

Худрук утверждает, что театр после его ухода рухнет. Что тело без головы работать не будет. А тело между тем бодрится. Тело напирает на сорокалетнюю историю и на то, что есть театр-дом и скандал этот — дело семейное, сами разберемся.

Театр-дом — как МХТ, «Современник», театр Вахтангова, БДТ — хорош в период своего создания, когда собирается группа верующих и энтузиаст-сумасшедший ведет их за собой. На этой молодой революционной идее и строятся все театры. Потом начинается взросление, а потом и дряхление — художественных принципов и результатов. Необходима новая кровь, а часто и революция и свержение консерваторов.

Но у нас — как бы не так! Театры-дома были и остаются и кормушкой, и тюрьмой народов: артист пять лет не играет, но зарплату получает и, в зависимости от темперамента, либо живет припеваючи, либо грустит и морально разлагается. Уволить артиста-бюджетника нельзя. На пенсию отправить нельзя — тем более что артисты пенсионного возраста вообще самые злющие, ибо заслуженные и народные. Не взять на роль явный балласт в театре-доме нельзя, потому что балласт пойдет жаловаться.

Писать кляузы и ходить к руководству — тоже часть стратегии театра-дома. Группа актеров во главе с Ихтиандром, артистом Кореневым, требовала смещения худрука театра Станиславского Александра Галибина, с приходом которого в репертуаре появились современные пьесы и спектакли. Писали: давайте, мол, уберем подвальную эстетику из нашего прославленного театра. И вот парадокс: сняли Галибина и назначили Беляковича, который как раз из подвального театра.

Британский режиссер Доннеллан рассказывал о проектной системе: он собирает актеров, репетирует, ставит спектакль и играет его год, после чего труппа распускается. Готовые ходить за худруком, как за Моисеем, набираются в новую труппу.

Но главное: и режиссер не является заложником своих актеров, и актеры не крепостные. Они отдают театру год жизни, но не жизнь вообще. Отсюда и отсутствие пафоса — я отдал жизнь искусству! И кляуз никто не пишет.

В век фейсбуков и айпадов, когда спектакли можно делать в интернете, в сквотах и на вокзалах, уже как-то смешно, ей-богу, говорить о театре-храме и даже о театре-доме. В таком доме непременно есть свой домком и свой Швондер.

У нас тысячи артистов искалечены ролями «Кушать подано!» или многолетним ожиданием ролей вообще. Нельзя говорить о какой-то художественной свободе в условиях репертуарного театра, который как раз и есть сис­тема несвободы…

С мыслями о свободе я и заснула, решив не волновать актеров проявлениями диктатуры.

К утру проявился артист X, вышедший на новый уровень. Он смущенно сказал:

— Я это… я половину не помню, что говорил.

И добавил недовольно:

— Ну, я, конечно, сомневаюсь, но так я же и ВЕРЮ!

А это, вообще-то, в любом деле главное. Не только в театре.

Новости партнеров

    «Русский репортер»
    №28 (206) 21 июля 2011
    Заговор
    Содержание:
    Фотография
    Вехи
    Путешествие
    Реклама