Посидим, поокаем

Тренды
Москва, 15.09.2011
«Русский репортер» №36 (214)
Параллельно с русским литературным в России существует еще один язык, состоящий из сотен разновидностей, — русский диалектный. Начиная с 30-х годов прошлого века с этим языком отчаянно боролась вся советская культура. И почти победила. Корреспондент «РР» разбиралась, зачем нам нужны диалекты

Фото: Алексей Майшев для «РР»

— Оль-кя, ну-к, да-амой! Чайкю попей, — наполовину высунувшись грузным телом из низкого окна, кричала моя бабушка.

Мне было десять лет. Мы играли в «хоронилки», и нам было не до «чайкю». Бабушка, звонко акая, ругалась.

Я тоже так хотела. До того яблочно крепко, до того сладостно это звучало. Но губы отказывались принимать нужную форму, а язык категорически не хотел смягчать соглас-ные. Мой городской русский выдавал меня с головой.

— А, масквичькя приехала! — говорили деревенские, и это было обидно.

Там, под Тулой, весной всходили «зеленя», Машу звали «Манькя», прятки — «хоронилками», а вчера было «надысь».

Давно умерла бабушка. В родной деревне мне больше не к кому прийти. Остались только могилы и мое легкое фрикативное «г», с которым я ничего не могу поделать. Увы, это не диалект. Так, узелок на память.

«Гаворка ж у усех дирявень разныя…»

Разговаривать о диалектах со специалистами трудно. Нет ни статистики, ни жестких формальных критериев. Хотя предмет изучения вроде бы понятен. Что такое диалект? Территориальная разновидность языка.

Если деревенского мальчонку откуда-нибудь из-под Великих Лук спросить, где его родители, в ответ можно услышать: «Да батька уже помешался, так ён на будворице орёт, а матка — тая шум с избы паше». На литературном русском это значит, что отец закончил вторую вспашку поля («помешался») и теперь поднимает огород («орёт») возле избы («на будворице»), а мать — та выметает («паше») мусор («шум») из избы. В других областях та же мысль может быть выражена совершенно по-другому. В общем, как вам объяснят на Смоленщине, «гаворка ж у усех дирявень разныя: у их тыкая, у нас другая».

— Мы различаем диалект и русский литературный язык, — говорит Ольга Ровнова, диалектолог, старший научный сотрудник Института русского языка (ИРЯ) им. В.В. Виноградова РАН. — Диалект всегда прикреплен к определенной территории и определенному социуму — деревне. Литературный язык надтерриториален и надсоциален.

Итак, диалект — это не просторечие, не профессиональный жаргон, не неправильный русский, а исконный язык деревни, складывавшийся веками.

Специалисты разделяют диалекты на южное и северное наречие. Ключевое отличие — произнесение безударных «о» и «а». Жители юга на их месте произносят звук «а» («вада», «трава»), то есть акают. А жители северных деревень «о» и «а» различают («вода», но «трава»), то есть окают. Все это можно прочитать в Википедии. Но почему они упорно акают и окают до сих пор?! Они что — неграмотные? И почему специалисты настаивают на том, чтобы они окали всегда?!

Синонимия как вершина эволюции

Ответ диалектологов на эти вопросы обязательно будет содержать словосочетание «богатство языка».

— Богатство языка — это возможность об одном и том же сказать по-разному, то есть наличие синонимии, — говорит завотделом диалектологии и лингвистической географии ИРЯ крупнейший диалектолог России профессор Леонид Касаткин. — Синонимия — это же не только лексика. Синонимия может быть и в грамматике, и в фонетике.

Каждый диалект — это строгая и стройная система, существующая на всех уровнях языка. Кроме оканья-аканья диалектологи выделяют 294 признака диалектной речи.

К примеру, форма родительного падежа единственного числа существительных 1-го склонения с ударным окончанием. Москвич скажет «у жены», «у сестры». А носители юго-западных говоров — «у жене», «у сестре».

С предложным и дательным падежами тоже не все очевидно. Литературный русский требует окончания -е (в воде, к сестре). Но жители северо-западных районов отчетливо произносят «в воды», «к сестры».

С лексикой и того интересней. Диалектолог Ольга Ровнова предложила сыграть в лингвистическую угадайку. Она говорит названия некой ягоды в разных диалектах, а я пытаюсь определить ее литературное имя.

— Вот, например, в русских говорах Карелии эта ягода называется сестрЯнка или сестренИца, в говорах Владимирской области — жостЫль, в архангельских — кИслица, в псковских — кИселка, в новгородских — княжИха, в смоленских — порЕчка. Что это за ягода?

— Э-э… костяника.

— Не угадали. Красная смородина.

«Мова» Петрарки

Для языковеда диалект — что-то вроде ожившего палеонтологического музея. То, что зоолог вынужден изучать по мертвым косточкам, в диалекте живет по сей день.

В вологодских деревнях говорят так же, как при Иване Грозном, а в костромских — как при Иване Сусанине. Затерянный мир, земля Санникова — зоолог дорого бы дал за возможность взглянуть на эту роскошь воочию. А для лингвиста он чуть ли не в любой деревне за сотню километров от Москвы. Жив ли он до сих пор — об этом чуть позже.

Диалектный пейзаж любой страны — это всегда след феодальной раздробленности, тех времен, когда будущий литературный язык был одним из сотен местных говоров. Тогда каждому региону полагалось по диалекту!

В раздробленной Германии такая ситуация просуществовала вплоть до XIX века: литературный язык в отсутствии государственного центра складывался долго и трудно. Южане там до сих пор не очень понимают северян. Современный литературный немецкий является родным только для жителей Ганновера. Все остальные активно говорят на двух языках сразу: на литературном и местном диалектном. То же самое в Италии, где великий «спор о языке» также длился до XIX века. В конце концов победило флорентийское наречие Тосканы, на котором писали Данте и Петрарка.

На Украине вопрос с литературным языком не решен до сих пор. Исторически «мова» испытывала разные влияния — Белоруссии и Польши на западе, России на востоке. Восточные украинцы «западынцев» понимали плохо и неохотно. Вплоть до революции «малороссийский» язык считался диалектом русского. Украинские просветители яростно боролись за самостоятельность своего языка, апеллируя к пышной литературе. Но Иван Франко писал на западном диалекте, а Леся Украинка на восточном. Есть мнение, что украинских литературных языков и вовсе два.

На Руси все было проще. Москва выбилась в столицы уже в XIV веке. Как раз тогда сложились основные типы наречий (южное и северное), между ними пролегла зона смешанных среднерусских говоров. Москва оказалась посередине. Основой литературного языка стал среднерусский диалект с некоторым преобладанием южнорусских элементов — аканьем.

— Если бы государственный центр сформировался где-нибудь в Архангельске, — объясняет главный научный сотрудник Института языкознания РАН диалектоолог Серафима Никитина, — мы бы со своим московским говором были заштатным диалектом, одним из сотен.

Русская душа как лингвистическая загадка

Вопрос: что мешает диалекту стать полноценным языком? Ответ: политика. Язык разделяет народы, диалект — территории.

— Для того чтобы различить язык и диалект, одной лингвистики мало, — говорит профессор Касаткин. — Например, на границе между русским и белорусским языками говоры почти не отличаются. И все-таки лингвисты говорят: это русские диалекты, а это белорусские.

— Но почему?!

— Лингвисты опираются главным образом на самосознание говорящих, — утверждает Касаткин. — Как люди сами себя называют — белорусами или русскими, — так и их язык надо называть белорусским или русским.

Получается, что, если вологодские бабушки решат провозгласить свою государственную независимость, придется заявлять и о возникновении нового языка? Нет, нет и еще раз нет, твердят диалектологи.

— Диалекты тем и замечательны, — настаивает Ольга Ровнова, — что, являясь территориальными разновидностями русского языка, они не разобщают, а, как ни странно, мощно консолидируют нацию. Они, по сути, и есть универсальное средство выражения национального самосознания!

Защита от шпионов

— А диалект можно выучить?

Профессор Касаткин задумчиво улыбается:

— Диалект — это сложно. Понимаете, дело даже не в особой лексике, дело в том, как вы произносите звуки. Все зависит от позиции: до ударения, после ударения, перед согласной, после согласной, какая согласная, твердая или мягкая, и так далее. Тонкостей масса. Обучить шпиона какому-нибудь диалекту так, чтобы его за своего приняли, невозможно.

— Возможно, конечно, но учить придется долго, — добавляет Ольга Ровнова.

Касаткин смеется:

— Ну, тогда уж и война кончится!

Диалекты — это не язык, а речь, живая речевая практика. Чтобы говорить на диалекте, внутри него надо родиться. Носитель диалекта легко может научиться русскому литературному. А вот наоборот — нет.

— Вам же придется свой родной русский язык учить, но с такими тончайшими нюансами в произношении, которые сторонний слух просто не отметит, — говорит Серафима Никитина. — А местные их очень даже чувствуют. Ну, допустим, научитесь вы даже окать, но у вас все равно будет не тот раствор рта, не тот темп речи. Сразу раскусят.

В традициях, в местных привычках, в детских воспоминаниях — вся соль. Учебник диалекта невозможен, как невозможно пособие по обычаям отдельно взятой деревни. Уже потому, что для соседней деревни пособие должно быть другим.

— Диалект — это в первую очередь мировоззрение, особые ментальные концепты, — говорит профессор Саратовского университета диалектолог Ольга Крючкова, — особый способ жить, если хотите. Овладеть этим осмыслением мира, если оно не родное, практически невозможно. Для этого надо встать на точку зрения народа, впитать эту культуру.

Например, знаете ли вы, что такое «полсына»? А вот костромские бабушки знают. Полсына — это сын, не выполнивший свой долг перед родителями, духовный брат Гонерильи и Реганы — неблагодарных дочерей короля Лира. В той же Костроме есть глаголы «допокоить», «доспокоить», то есть «ухаживать за родителями до их смерти». В Вологде ту же мысль выражает словечко «допечаловать» (от «печа» — забота). Соответственно, «недопечальник» — это очень плохой человек, бросивший родителей в старости. В литературном русском таких понятий нет. Не потому что беден и скуден наш великий и могучий, а потому что мировоззрение, которое этот язык обслуживает, в таком понятии не нуждается.

Профессор Крючкова пересказала мне деревенскую сценку, случайной свидетельницей которой она оказалась. Старенькая свекровь твердо заявила невестке, что уйдет от нее в свой давно опустевший старый дом. Невестка, чуть не плача, стала спрашивать старушку, почему она так решила, неужели за ней здесь плохо ухаживают. «Я твоих детей не пестовала!» — горестно отвечала свекровь и категорически отказывалась от попечения невестки. Таково закрепленное в диалекте представление о семейном долге.

Вроде как все по-русски, но этот мир удивительно отличается от нашего, городского.

В 30-е годы прошлого века мысль о влиянии языка на мышление высказали американские лингвисты Эдвард Сепир и Бенжамин Ли Уорф. Работая с языками малых народов, они сформулировали принцип: каждый из языков определяет свой неповторимый способ познания мира. Русские говоры отлично иллюстрируют этот тезис. Например, архангельские поморы о приближающейся земле говорят: «берег всплывает». Разумеется, это только кажется. Но диалект сохранил тот самый образ, который родился у человека, впервые отправившегося в плавание. И получается, как утверждал знаменитый русский филолог Федор Иванович Буслаев, что диалекты несут в себе первые модели познания.

Итак, чтобы овладеть диалектом, придется сломать себе язык, сменить точку зрения на мир и вернуться к древним мифологическим способам познания. Но и это еще не все.

Серафима Никитина давно специализируется на изучении диалектного языка русских молокан, старообрядцев и духоборов в эмиграции. Все они когда-то бежали из своих деревень и оказались кто где — в Китае, Австралии, Бразилии. В Северной Америке русских молокан около 30 тысяч.

— Они живут в полной языковой изоляции и очень хорошо сохранили свой диалект, — рассказывает Серафима Евгеньевна. — Старики так и померли без английского, а для молодых английский — родной язык. Но все богослужение только на русском диалектном. Потерять язык они очень боятся. 

В лос-анджелесской общине молокан несколько лет назад была такая история. Один молодой общинник привез из России жену, тоже молоканку. Девушка закончила институт по специальности «русская филология». Община предложила ей преподавать русский в воскресной школе. Та с энтузиазмом приступила к работе. Через несколько недель разыгрался скандал: девушка учила детей литературному русскому языку! Родители же требовали, чтобы дети говорили «на настоящем русском», как деды и прадеды, то есть на диалекте. Почему?

— На богослужении у молокан поются замечательные псалмы, — говорит доктор Никитина. — Молодые учат их по записям выдающихся певцов прошлого. Якают: «Господь сказал я-аму…» Я у них спросила, почему вы так поете? Так же в Библии не написано. А они говорят: мы поем так, как наши предки пели. Только так можно для Бога петь.

Вопрос о языке для молокан, старообрядцев и духоборов стоит просто: правильный язык не тот, на котором говорит большинство (английский или русский литературный — неважно), а тот, который понимает Бог.

— И я вам должна сказать как специалист, — резюмирует Никитина, — для всех этих людей именно диалект стал сакральным языком. Он воспринимается как латынь в Европе или как у нас церковнославянский. Это единственный язык, который, по их мнению, Бог слышит. Они его наполовину и сами уже не понимают. Так и ходят на службы с двумя Библиями: на русском и на английском. Чего не поймут, переводят.

Получается, что кроме местного колорита диалект несет в себе нечто более важное. Это духовный язык русской деревни, ее тайный голос, которым она разговаривает с Богом, временем и миром.

— Знаете, как мне один молоканин сказал, — говорит Никитина, — русскую душу лучше всего выяснять на русском языке. Так и сказал — «выяснять». Причем именно на диалекте.

Эти бессмертные диалекты

Ценность местных говоров умные люди в России осознали еще в середине XIX века. Кроме всем известного Владимира Ивановича Даля диалектный материал страстно интересовал отцов-основателей нашей филологии: Востокова, Срезневского, Потебню, Буслаева, Шахматова. Ведущие литературоведы и педагоги России составляли программы изучения диалектов в школах, организовывали экспедиции и составляли описания говоров.

Мысль о ценности диалектов поначалу удалось донести и до революционного правительства. В советских деревенских школах 20-х годов всерьез изучали местные говоры. Но потом что-то случилось…

Сейчас диалектами в той или иной степени владеет около трети русского населения России, точнее подсчитать сложно. В любом случае это жители деревень. Но разыскать полноценного носителя диалекта ученым с каждым годом все труднее.

Казалось бы, все понятно. Трактора и мобильные телефоны разрушают традиционный язык деревни. Но специалисты-диалек­тологи хором утверждают, что модернизация сельского хозяйства для местных говоров вовсе не убийст­венна. Судя по зарубежному опыту, на диалекте легко можно говорить по айфону. В Германии, например, на немецком литературном депутаты выступают только в бундестаге. Приезжая в свои избирательные округа, они мгновенно переходят на местные диалекты. И попробуй они только заговорить языком Гете! Избиратели сочтут это неуважением к малой родине, и депутат останется без мандата.

В Японии знание диалектов всячески по­ощряется — их изучают в школе помимо литературного языка. Для современного немца или японца литературно-диалектный билингвизм — обычное дело. На диалектах читаются лекции в университетах, издаются газеты, ведутся телепрограммы.

Вообще, чтобы убить исконное местное наречие, надо сильно постараться. Существуя на всех уровнях языка, диалект практически неистребим.

— Можно выучить литературную лексику, научиться контролировать себя, но следы диалекта все равно останутся, — свидетельствует Серафима Никитина, — особенно трудно избавиться от специфики произношения. У нас работал такой академик Серебренников, так вот он окал до конца жизни. И Горький окал.

Деревней пришлось пожертвовать

Вымирание местных говоров началось в 30-е годы прошлого века. Раскулачивание и тотальное истребление диалектов велись одновременно. Неправильный и невежественный крестьянский класс решено было превратить в правильный и культурный. Под видом всеобщей грамотности яростно насаждалась идея приоритета рабочего класса и жесткого языкового унитаризма.

В Советском Союзе был только один правильный язык — литературный и только один правильный класс — рабочий. В школах детей учили презирать крестьянскую собственность и акать по-московски. «Невежественный» диалект решительно меняли на «культурный» литературный язык.

В борьбе за просвещение пришлось пожертвовать не только диалектами, но и деревней.

— Приходил такой школьник домой, — грустно рассказывает Касаткин, — и говорил: «Мама, бабушка, вы говорите неправильно. Вот я теперь буду правильно говорить!» Это означало разрыв родовых связей. Полную социальную дезориентацию. Распад мира и страшный комплекс неполноценности деревенских жителей. Вспомните, как их заставили жить! Они кормили всю Россию, а сами умирали от голода. Их превратили в рабов. Вместе с гордостью за собственное наречие, собственный образ жизни было убито и уважение к собственному труду. Убито отношение к земле.

Литературно-диалектный билингвизм, который есть в Европе или Японии, у нас так и не появился.

— Вытесненную родную диалектную речь полноценно уже ничто не сможет заместить! — почти кричит профессор Крючкова. — Только диалекты сохранили особые, веками накап­ливавшиеся знания и модели поведения, необходимые для коммуникации сельского населения. В своей сфере диалект — такое же эффективное средство общения, как литературный язык в своей. Пока сохраняются специфика сельской жизни и присущие ей коммуникативные условия, сохраняется и ценность диалектов.

И тут я наконец понимаю, что такое диалекты и почему так важно, чтобы в современных деревнях окали и акали, как при Иване Грозном.

— Можно ли сказать, что состояние диалекта является маркером социального благополучия деревни? — задаю я ключевой вопрос.

— Конечно да! — восклицают диалектологи.

— Если деревня нормально развивается, если сохраняется гордость за собственный образ жизни, — тихо добавляет Касаткин, — в такой деревне обязательно будет звучать своя особенная диалектная речь.

Эта речь слышится до сих пор. Но…

— Когда мы приезжаем в деревню, — рассказывает профессор Крючкова, — мы все время слышим одно и то же: «Да что ж вы к нам приехали? У вас в городе все есть, а вы к нам, неграмотным, приехали. Мы и сказать-то ничего не умеем». Мы пытаемся их разговорить и видим, как они мучительно стесняются своей речи. Самих себя стесняются. Они чувствуют себя ущербными, никому не нужными. Последние лет семьдесят ими никто не интересуется. И только когда нам удается убедить их, что нам действительно очень важны их язык, их жизнь, они сами, вот тогда они начинают великолепно, просто прекрасно говорить на своем родном диалекте.

А теперь давайте вернемся к нашим предыдущим выводам. Помните? Диалект и мир русской деревни суть синонимы. Помните? Диалект — это то, что обеспечивает национальную консолидацию народа. Помните? Детство, волны ржи под ветром, запах преющих яблок, бабушка кричит из окна: «Оль-кя, чайкю попей!» Помните? Как надысь играли в хоронилки? Помните? Стоит всего лишь убрать диалект, и получится как раз то, что мы имеем сейчас: глубочайший экономический кризис деревни, распад национального самосознания и тотальная люмпенизация.

Пример из северного наречия

«А раньше вот на Паску-ту дак всю ноць пекём, в тую ноць и не спим. С вецера ешчо в шесть часов тесто месИшь, да вот замесИшь тож с быцью головУ теста-та, вот и скёшь (Скёшь — раскатываешь тесто. — «РР») сидишь. Скёшь, две-три куци наскёшь сочнЕй-то (СОчень — лепешка из пресного сырого теста, заготовка для выпечных изделий: шАнег, калИток и др. — «РР»). Из квашнИ нальют на сковородки, да полИвом (ПолИво — то, чем поливают лепешки. — «РР») помажут, сметаной, и выньмут. Они закрашЕют (Закрашеют — станут красными. — «РР») в пецьке, а потом маслом помажут, и это кисла шАньга».

(Архангельская область, Лешуконский район).

Пример из южного наречия

«А раньши как плясали. Вот, бывало, тады были гребёнки, эт пряли, гребни были, гребёнки были: намЫки часАли (Чесать намЫки — чесать лен или коноплю пучками или собирая в пучки. — «РР»). Вот эту гребёнку бярУть, и вот бумажку закладаешь ты в эту гребёнку, и вот так играли, в губы. Вот так играли на губах, в эту гребёнку, и плясали подь эту гребёнку».

(Тульская область, Арсеньевский район).

У партнеров

    «Русский репортер»
    №36 (214) 15 сентября 2011
    Трагедия в Ярославле
    Содержание:
    Город без команды

    На церемонию прощания с хоккеистами «Локомотива» в Ярославле пришли сто тысяч человек. Для города с шестьюстами тысячами жителей — цифра, потрясающая воображение. Но в самом Ярославле этому никто не удивился. Попасть в «Локомотив» мечтают все здешние мальчишки. Получается, естественно, у единиц. Но и остальные, как правило, не жалеют, что попробовали. Хоккей в этом городе едва ли не основной способ социализации, а «Локомотив» был главной гордостью нового, постсоветского Ярославля. Катастрофа Як-42Д не только привела к гибели десятков людей, но и нанесла тяжелый удар по чувству ярославской идентичности, сильно развитому у горожан

    Фотография
    От редактора
    Вехи
    Реклама