Шагнуть за парапет

Светлана Скарлош
16 февраля 2012, 00:00

«15-летняя девушка выбросилась из окна 24-го этажа…» предыдущую неделю чуть ли не каждый день пресса сообщала о самоубийствах подростков. Такие публикации, с одной стороны, очень опасны: они провоцируют подражание. Но, с другой стороны, проблема подросткового суицида стала слишком острой, и на нее пора обратить внимание всем: и государству, и обществу, и каждой семье. По примерным оценкам, только в москве 60 тысяч подростков ежегодно пытаются покончить с собой. Сколько таких попыток происходит по всей стране, определить сложно, но, учитывая, что уровень самоубийств в столице намного ниже, чем в регионах, речь идет о массовой эпидемии. Конечно, далеко не все попытки самоубийства заканчиваются гибелью. Но за каждой из них отчаянный крик подростка, который чувствует себя одиноким, ненужным и непонятым

Фото: Getty Images/Fotobank

—И как-то все это произошло… У меня будто помешательство было. Ну, я закрылась в ванной и порезала вены… — Двадцатилетняя С. несколько лет назад пыталась покончить с собой. Случайно в соседней комнате оказалась ее подруга, которая вышибла дверь и вызвала «скорую».

— А по твоему поведению окружающие могли догадаться, насколько тебе плохо?

— Все мои близкие — их немного — они знали, что я депрессивная такая баба, дай только волю порыдать. Мол, у нее вечно все плохо. А когда это произошло, никто даже и не думал, как все серьезно…

На ее руке белый шрам.

— Я все пыталась его чем-то забить — татуировку сделать или что еще. Знаешь, когда знакомишься с каким-то хорошим мальчиком и он видит это на твоих руках…

Эпидемия

Психологи предупреждают: суициды заразны. Рассказывать лишний раз о них с экрана телевизора или со страниц журнала — только разносить вирус.

— Работает так называемый эффект Вертера, — объясняет Кирилл Хломов, руководитель Центра социально-психо­логической адаптации и развития подростков «Перекресток» при МГППУ. — Но сегодня СМИ уже не играют в этом решающую роль — точно так же информация разносится по социальным сетям самими подростками.

Этот эффект был выявлен в 1974 году американским социологом Дэвидом Филипсом, который исследовал волну самоубийств в Европе в конце XVIII века, спровоцированную романом Гете «Страдания юного Вертера».

Но не говорить тоже нельзя. Бедствие стало слишком масштабным. Четыре самоубийства, произошедшие в Москве на прошлой неделе, — это лишь верхушка айсберга. Как ни странно, столица с ее стрессами и перенаселением вовсе не является лидером по числу подростковых самоубийств.

Согласно докладу, подготовленному группой российских медиков по заказу ЮНИСЕФ, в Москве ежегодно происходит 4,9 подростковых суицида на 100 тысяч жителей. Всего же по России — больше 20. А в некоторых регионах показатели в десятки раз больше московских. К примеру, в сельских районах Тувы ежегодно происходит 160 подростковых самоубийств на 100 тысяч жителей. В деревнях и селах подобные трагедии случаются чаще, чем в городах, просто они реже попадают в цент­ральную прессу, оставаясь лишь цифрой в статистических сводках.

Но и статистика знает далеко не все. По оценкам экспертов, как минимум 10–20% подростковых суицидов не фиксируется. Они проходят по статьям «падение с высоты», «отравление» или просто «смерть при невыясненных обстоятельствах». Властям некогда разбираться с каждым случаем, к тому же суицид портит показатели.

Да и грань между суицидом и просто «неосторожным поведением» очень тонкая. Представьте шестнадцатилетнего подростка, который, поссорившись с девушкой, выпивает две банки «Ягуара», садится на мотоцикл, разгоняется и врезается в столб. Это что? Самоубийство или нет?

Мы имеем дело с сотнями тысяч подростков, которые постоянно находятся в группе риска. И даже если нам кажется, что уж с нашим ребенком точно ничего такого произойти не может, все равно нужно задуматься о гигантской стене непонимания, которая отделяет подростков от всего остального мира. 

Шантаж

Маленькие дети из любопытства лезут в розетку. Большие — в петлю. Но на розетку можно поставить заглушку и для надежности загородить ее тяжелым креслом. А петля не контролируется. Она у подростка в голове. И в какой-то момент, не справившись со страхом, отчаянием или просто из любопытства, он может накинуть ее себе на шею.

— И тогда я маме сказала: «Если ты мне не купишь новые джинсы, я порежу вены», — вспоминает Алина, финансовый аналитик 35 лет. — «Вперед», — твердо ответила мама и протянула мне кухонный нож. Я поняла, что отступать некуда — нужно показать характер, иначе получается, что я трепло. И я полоснула по руке. Поперек и сверху, по коже, чтобы не зацепить вены на самом деле. Дальше были крик, кровь, «скорая». Тогда я гордилась, что мне удалось их напугать. А теперь всегда ношу часы с широким браслетом, чтобы партнеры по бизнесу не видели идиотский шрам на руке.

Суицид, особенно подростковый, часто рассматривается как шантаж и манипуляция. Мол, если подросток в открытую угрожает самоубийством, то вряд ли на самом деле отважится на что-то подобное.

— Это один из мифов, — говорит Кирилл Хломов. — Во-первых, подросток может быть готов совершить суицид, но говорит об этом, надеясь, что его остановят. Во-вторых, такое поведение нередко действительно содержит шантаж. Но это еще и крик о помощи. За каждым таким действием стоит очень сильная неудовлетворенная потребность. И потом, даже если подросток планировал только попугать взрослых, нет никакой гарантии, что по трагической случайности попытка не окажется успешной. Вообще-то из общего числа суицидов только десять процентов относятся к психиатрии в прямом смысле слова. Девяносто процентов — это реакция на кризисное состояние.

— Но если подростку удастся получить желаемое, не получится ли так, что эта стратегия закрепится? И с каждым разом «кончать с собой» придется все более убедительно?

— Такая опасность есть, и тут можно дать только один банальный совет: если в семье шантаж с помощью суи­цида уже начался, не идти по пути «повышения порога чувствительности», а обращаться к специалистам и решать проблему комплексно. Ведь проблема не в суициде, суицид — это симптом какой-то социально-психоло­гиче­ской недостаточности. Это всегда своего рода послание.

Кирилл Хломов среди прочих мифов о суицидах называет еще один: если человек решил покончить жизнь самоубийством, ему невозможно помешать, более того, никто в этом не виноват. С одной стороны, этот миф выполняет важную функцию — снимает чувство вины с родителей и других взрослых, которые были рядом с подростком. С другой стороны, это означает: нас это не касается, сам дурак.

— Конечно, касается, и говорить нужно, но это очень сложно, — объясняет Кирилл. — Потому что подросток в силу своих возрастных особенностей оказывается зажатым в тиски: с одной стороны, основная задача этого возраста — сепарация, отделение от родителей, и в то же время он очень нуждается в принятии. «Оставьте меня в покое!» — говорит он родителям. Но как только обиженный родитель огрызается: «Ну и сиди тут сам, ему как лучше хотели», заявляет: «Я так и знал, что никому не нужен!»

— Как же в таком случае разговаривать?

— Не навязываться и не отталкивать, несмотря на то, что ребенок сам «отталкивается» — для его возраста это нормально. Перенести фокус разговора на возможность обратиться за помощью в любой момент: «Я тебя буду спрашивать, потому что ты мне дорог, я тебя люблю. Но ты можешь не отвечать, если не хочешь. Однако если тебе нужно поговорить, помни — я всегда рядом и всегда готов прийти к тебе по первому зову». Тут, правда, другая сложность возникает: эти вещи нельзя просто декларировать. Это нужно делать. 

Эксперимент

— И буду я лежать в ванной — мертвая, красивая, белая как мрамор… Для этого я решила налить горячую ванну, а тонкой струйкой пустить холодную воду. По моим расчетам, когда теплая вода заменится на ледяную, я постепенно умру, «заморожусь», — рассказывает одна девушка психологу.

— И что? — уточняет психолог.

— Что-что… Полежала полчаса, замерзла и вылезла.

Тысячи подростков вовсе не собираются кончать с собой. Но их игры и эксперименты всегда «на грани». Никто из авторов этого материала не пытался всерьез покончить с собой. Но, например, один из нас хорошо помнит, как в 12 лет прыгал с друзьями с крыши беседки. Непрыгнувший считался трусом. Из той же серии конкурс «Кто перебежит дорогу перед машиной, идущей на полной скорости», хождение по железнодорожным путям и прочие подобные развлечения. Это что — суицидальное поведение? Подростковая бравада?

Кирилл Хломов, кандидат психологических наук, руководитель центра«Перекресток» при Московском городском психолого- педагогическомуниверситете rep_235_025-1.jpg
Кирилл Хломов, кандидат психологических наук, руководитель центра«Перекресток» при Московском городском психолого- педагогическомуниверситете

— Это проверка границ на прочность, — утверждает Хломов. — У подростка резко перестраивается тело. И психика. Банально: раньше сексом заниматься не мог — теперь может, раньше водку пить не мог — теперь может. Водить мотоцикл, драться всерьез, возвращаться поздно домой, переплывать реку… Все эти «подвиги», конечно, опасны, но это способ раздвинуть границы. Рискнуть — и выйти победителем, убедившись в своей силе. Несчастные случаи при этом никто не отменял. Но и прыгая с крыши, подростки не обязательно имеют в виду разбиться насмерть. У них есть ощущение собственной не­уязвимости. Они экспериментируют. И не удерживают при этом в голове мысль о возможной гибели.

Подросток обнаруживает, что с какого-то момента может самостоятельно принимать решения относительно своей жизни. И смерти.

— Это очень важный момент, — говорит Юрий Лапшин, заведующий лабораторией деятельностных исследований в МГППУ, — момент проявления воли. Например, ребенок может взять и не пойти в школу. Или попробовать алкоголь. Или решить стать ученым и начать ходить на лекции. Он начинает понимать, что рычаги управления находятся внутри него, а не вне. Но этих рычагов и рычажков так много, и пока мало что известно о том, как они действуют. Как проверить? Дергать за все подряд и смотреть, что получится. 

Невидимки

— И буду я лежать в гробу. В белом платье. А все будут плакать, — мечтательно говорит девочка Лена школьному психологу.

— Но ты же этого не увидишь!

— Почему это? А, ну да…

Подростки часто романтизируют смерть. Им кажется, что это красиво, мужественно, что это «по-настоящему».

— Культурная среда поддерживает романтизацию суицида — вспомните Ромео и Джульетту. Да и в современности примеров достаточно, — считает Хломов. — Мерилом силы чувства становится неспособность его пережить — такой вот парадокс.

Разноцветные сердечки из картона, бусины, свечи, трогательные прощальные записки… Все это разлетается по интернету и СМИ, трагедия из обычного ученика средней школы делает героя. Правда, ненадолго.

Потребность быть героем, потребность выделяться — это во все времена толкало многих подростков на экстремальные поступки. Когда человек не может себе придумать способ «выделения», а общество ему в этом не помогает, остаются только крайние варианты.

— Мне кажется, есть особая группа риска среди подростков, — полагает Юрий Лапшин, — такие серые мышки на отшибе. Они даже не маргиналы в полном смысле этого слова, скорее «невидимки»: их никто не замечает. И, может быть, суицид для них — способ заявить о себе. Ведь несколько дней после этого одноклассники только и будут говорить о том, что «он-то, оказывается, вот чего… и день рождения у него был на днях… а еще он вот ту девчонку любил… И такие-то слова перед смертью написал».

Такие подростки настолько уверены в своей «невидимости», что размещают на своих страницах в социальных сетях совсем уж провокационные послания — мол, все равно никто не обратит внимания.

Последняя запись: «Мой корабль медленно идет в теп­лые объятия смерти, мы с ней встречались — мне поверьте!» На аватарке висельник. На одном из фото мальчик сидит на подоконнике, поджав ноги, и смотрит вниз. Через несколько дней он покончил с собой.

Но часто таких прямых «указаний» на возможный суицид у подростка нет. Решение принимается импульсивно, и далеко не всегда ребенок до конца осознает, что, шагнув с подоконника, он умрет по-настоящему. 

Причины

— В России ежегодно каждый двенадцатый ребенок пробует совершить суицид, — печально констатирует Кирилл Хломов. — Мы занимаем первое место среди европейских стран по количеству подростковых самоубийств.

На вопрос, что именно определяет уровень самоубийств, ученые не могут дать однозначного ответа. Тут работают и генетика, и религиозные традиции, и многое другое. Как правило, разные факторы действуют вместе. Но для России одним из самых значимых является так назы­ваемая аномия. Это понятие больше ста лет назад ввел в оборот социолог Эмиль Дюркгейм. Речь идет о ситуации, когда старые нормы уже разрушились, а новые еще не до конца сформировались.

Эту теорию подтверждает мировая статистика само­убийств. В числе лидеров в последние годы оказались такие разные страны, как Россия, Украина, Белоруссия, Латвия, Литва, Казахстан. Разные культуры, разные религии, но общее — переживания из-за реформ и глобальных перемен.

— Правила меняются слишком быстро, — рассказывает Хломов. — При Советском Союзе такого количества детских суицидов не было. Зато были октябрята-пионеры-комсомольцы. Мы говорим сейчас не про идеологию, а про социальную ценность этих институтов. Детские и юношеские организации должны быть максимально разнообразными. Это важно, так как дает возможность ребенку, с одной стороны, сепарироваться от родителей, с другой — не остаться один на один со своим взрослением в нестабильном огромном мире.

Статистика показывает, что в начале перестройки число подростковых суицидов резко упало по сравнению с временами застоя. Пионеры с комсомольцами еще существовали, но при этом появилось огромное количество других средств «включенности» — клубы, митинги, дискуссии, экспериментальные школы, неформальные объединения. Нечто подобное происходило и во времена хрущевской оттепели. Слом страны и разрушение молодежных институтов привели к резкому скачку суицидов.

Еще одна причина: в России, в отличие от европейских стран, родители слишком много работают. И слишком мало времени проводят дома, в семье.

— Я говорю о тех родителях, которые профессионально состоялись, — поясняет Хломов. — Мы наблюдаем три варианта: либо родители успешные  и все время на работе, а дети чувствуют себя заброшенными, одинокими, хотя имеют айпад, айфон и свободу. Второй вариант — перекос в обратную сторону: родители не сделали хорошую карьеру, они сидят дома и «занимаются детьми», да так, что детям от этого тошно и они стремятся освободиться от гиперопеки. Третий вариант более характерен для регионов — когда родители не просто неуспешные, а неблагополучные: пьют, дерутся, не замечают, что дети недоедают, и так далее.

Еще одна причина — виртуализация жизни подростков. Тихие необременительные для окружающих троечники сидят в своих аккаунтах и компьютерных играх, и у них очень мало сцепок с реальностью. Это тоже группа риска. 

Борьба

Обычная районная школа в Англии. На стене висит объявление: «Нужно поговорить? Капеллан Сюзанна ждет тебя ежедневно с 10.00 до 16.00 в комнате номер 1404». Нэнси, завуч по внеклассной работе, объясняет нам, что капеллан не имеет никакого отношения к религиозной пропаганде, — Сюзанна работает «доверенным лицом для подростков, которым необходимо с кем-то поговорить по душам».

Конечно, в школе есть и психолог, и масса «дополнительных» учителей специального профиля, которые помогают ученику выбрать профессию, решить вопрос с документами, определиться с вузом. Но и это еще не все. В большом зале на диванчиках ученики готовят домашние задания под присмотром студентов. Студенты подрабатывают тьюторами и напоминают скорее старших братьев и сестер — вот один из школьников отложил тетради и советуется о чем-то со своим старшим «наставником».

Если у ребенка нет контакта с классным руководителем, он может пойти к капеллану. Или к психологу. Не хочет доверять свои секреты взрослым — есть студент-тьютор. Здесь просто нет социально-психологических «дыр», в которые могут провалиться школьники вместе со своими тревогами.

— А у нас эта система насквозь дырявая, — уверен Хломов.

С тем, что спасать подростков нужно в первую очередь через школу, согласен и Юрий Лапшин:

— Профилактика возможна только через систему образования. Семьи разные, мы не можем для каждой семьи организовать семейную терапию. Самое главное, что у нас нет системы, которая бы обеспечивала вменяемую социально-психологическую помощь семье. Сейчас мы, МГППУ, участвуем  в разработке программы профилактики аутоагрессивного поведения подростков. А вообще… С детьми нужно говорить на экзистенциальные темы — о жизни, смерти, одиночестве, смысле. Эти вопросы не «растворяются» сами собой. Есть такой стереотип: подростки все это обсуждают со сверстниками, а со взрослыми навряд ли захотят делиться. Мой опыт показывает, что это не совсем так: взрослые им тут очень нужны, потому что своего опыта еще не хватает. Другое дело, что беседы не должны превращаться в нравоучения. Бывает так: в походе идет рядом с тобой мальчишка и болтает, болтает без умолку. И вдруг ни с того ни с сего говорит: «А я считаю, что людям доверять нельзя». Он же не просто так говорит, он проверят: а ты как считаешь? как ответишь? можно с тобой это обсуждать? Про суицид то же самое: «А мой знакомый однажды хотел повеситься… Ты как думаешь, бывают ситуации, когда нет другого выхода, кроме как умереть?» И ты уже не понимаешь, действительно речь идет о «знакомом» или этот мальчишка о себе говорит.

Но, увы, психологов в школах не хватает, не в каждой школе они есть. Да и те, что есть, часто загружены не тем, чем нужно: они занимаются тестированием, составлением анкет и прочими бумажно-отчетными делами. Администрация во многих школах вообще не понимает, зачем им нужен психолог, и его ставка просто делится между учителями.

А учителя не могут выполнять функции психологов, от них требуют успеваемости — школам нужно сдать ГИА и ЕГЭ, от этого зависят их успех и финансирование. Учителя изо всех сил «стимулируют» учеников, общее давление увеличивается.

— Нам нужно выстроить целую систему, которая будет работать через образовательные учреждения и отслеживать все группы риска, — считает Лапшин. — Причем это не просто наличие психолога в школе — должны быть центры по работе с подростками, клубы, психологические службы. Они у нас, в принципе, есть в каком-то количестве. Но работают все разрозненно. Эта волна трагедий, конечно, станет толчком для создания такой сис­темы, будут приняты какие-то решения… Важно, чтобы это не было заброшено и забыто к лету, как только первый ужас пройдет.

— А пока остается, как всегда, посоветовать родителям быть ближе и внимательнее к своим детям?

— Да. И помнить о том, что самое бесполезное, я бы даже сказал, вредное — это запрещать тему суицида и запугивать. Нужно просто слушать. Разговаривать. Это как история про улитку, знаете? Если пытаться достать ее пальцами из раковины, чтобы посмотреть, какие у нее рожки, она будет сильно сопротивляться. Ребенок должен быть уверен, что в результате своей откровенности он не будет отвергнут или наказан.

В конце концов, не только аномическая депрессия, но и радость и любовь отлично передаются другим.