Протокол и приговор

Сцена
Москва, 01.03.2012
Практически все попытки довести дела о фальсификациях на выборах до суда у нас пока безуспешны, судов над членами избиркомов — единицы, строгих приговоров в природе не существует. Административная система отчаянно сопротивляется любым расследованиям фальсификаций — заматывает, затягивает и в итоге выводит из-под удара и исполнителей, и заказчиков. «РР» разбирался в том, как работает эта система в российской глубинке и можно ли ее изменить

Фото: Алексей Майшев для «РР»

Семилуки, райцентр рядом с Воронежем — монодеревня вокруг какого-то огнеупорного промышленного монстра. Калач, напротив, симпатичный двухэтажный городок. Он действительно напоминает какой-то крендель — круглый, холмистый, со старыми церквухами, уездной площадью с гномообразным Ильичом и без индустриальных ужасов. Городок неожиданно живой: на улицах много народу, съехавшегося из окрестных сел, магазины, кафешки. Все простое, но не депрессивное.

Мы обратили внимание на два этих района, поскольку после выборов там было необычно много судов по по­воду того, что цифры в копиях протоколов голосований, выданных наблюдателям, были одни, а в ГАС «Выборы» другие. Но ГАС «Выборы» — система открытая, данные по каждому участку висят в интернете. И так уж получилось, что в обоих этих городах нашлись люди, которые не поленились сравнить.

Диспозиция после боя

Владимир Путин, как известно, предложил недовольным избирателям обращаться в суд: «Когда подведена черта, существует другой способ — обращаться в судебные инстанции. Нужно исходить из того, что наши суды будут действовать энергично и объективно…»

Вообще-то Путин немного лукавит: по нашему законодательству гражданин не может обращаться в суд с жалобой на фальсификацию выборов. В отличие от Америки, у нас ни гражданин, ни организация не могут подать иск в защиту кого-то другого или неопределенного круга лиц. То есть в суд можно подать, только если конкретно ты пострадал от кого-то, кто нарушил закон. Ты проголосовал? Твои права не нарушены. Восстановление общей справедливости в гражданском процессе у нас не пред­усмотрено.

Иск о фальсификации результатов парламентских выборов может подать только партия, если ее процент при этом уменьшился, и только по какому-то конкрет­ному избирательному участку. Причем само по себе нарушение закона основанием для этого не является: если у всех остальных партий процент уменьшился, а у этой нет, она подать в суд не может. Иск в защиту прав неопределенного круга лиц у нас может подать только прокуратура. Если захочет.

Партии, стало быть, — хотя большинство россиян думают, что какие-никакие, а они у нас все-таки есть, — на самом деле существуют только в телевизоре. В крупных городах у КПРФ, «СР», ЛДПР есть офисы с парой-тройкой функционеров, но помимо обслуживания избирательных кампаний они ничем больше не занимаются. Остальной народ они нанимают только на конкретные акции. В районах нет вообще ничего кроме «Единой России», которая состоит из местной администрации, да кое-где встречаются разрозненные ячейки коммунистов, успешно нейтрализуемые своим же областным партначальством.

Однако Воронеж отличается от большинства провинциальных центров тем, что здесь есть сильная правозащитная тусовка. Не очень понятно почему, но так сложилось. Тут много лет работают «Мемориал», «Голос», общая правозащитная приемная. Именно это сообщество и стало возмутителем спокойствия после выборов в Госдуму.

— У нас от «Справедливой России» шел некто Олег Пахолков, — рассказывает активист «Голоса» Иван Кондра­тенко. — Ребята пришли к нему и объяснили, что вся их реклама — выброшенные деньги, если они не организуют реальное наблюдение. Потому что на участках нарисуют что угодно. И Пахолков дал «бабок» — на бабок. Наняли наблюдательниц из Волгограда и Воронежа,

объяснили, что делать, и развезли по районам. Многих повыгоняли, но везде, где были внешние наблюдатели, были и зафиксированы нарушения.

Наблюдательницы

В Воронеже я мотаюсь по неотличимым друг от друга хрущобным квартиркам с непременными ковром и стенкой — жилищам наблюдательниц, несколько десятков которых выгнали с участков в Семилукском районе. Это обычные пенсионерки, впрочем, довольно активные, старающиеся подзаработать. Они были на разных участках, но картина везде была совершенно одинаковая.

— Приехали в полседьмого, нас встретили очень хорошо, показали, где мы будем сидеть, где кушать. Председатель — очень приятная женщина, интеллигентная, завуч…

Тетки на участках — я потом с ними пообщался — были точными копиями наблюдательниц. Естественно, они друг другу очень понравились. Гостей напоили чаем, поухаживали за ними, поговорили об ужасной погоде. Все было мирно, тетеньки сидели, отмечали на листочках число избирателей, отзванивались в штаб. Кое-где случался и дежурный мухлеж:

— У них участок в яме, там связи не было. Пошла звонить — проголосовали двести человек, возвращаюсь — четыреста десять, а дорога-то одна: через меня ни одного человека не прошло…

Но в целом все было тихо, и тетеньки мирно ставили свои галочки до полвосьмого. Интересно, что во всех комиссиях, где выгоняли наблюдателей, кроме местных училок и бухгалтерш присутствовали некие молодые люди. Представлялись они по-разному: как «Молодая гвардия», КПРФ или корреспонденты воронежской прессы. Весь день они мирно тусовались, пили с бабульками чай: запасливые пенсионерки захватили с собой курочку, огурчики, а безмозглая молодежь ничего не взяла — и их, конечно, угощали. Именно это обстоятельство вызывало потом у наблюдательниц наибольшее возмущение.

В общем, в полвосьмого, когда все избиратели уже прошли и, казалось бы, никакого смысла в скандалах не было, какой-нибудь парень уходил куда-то с председателем УИКа, а через пять минут та возвращалась с бумажкой и зачитывала: «Поступила жалоба на наблюдателей от “Справедливой России”, которые мешают работе комиссии. Вы должны удалиться».

— Мы смотрим на нее, ничего не понимаем, и тут этот парень подскакивает, хватает меня за руки — и прямо выталкивает за дверь. Рукав мне порвал, я термос забыла. Стучу им в окно — не открывают…

Разумеется, оказалось, что на полвосьмого проголосовали, допустим, шестьсот человек, а к восьми — тысяча. Удалить наблюдателей просто так нельзя, поэтому комиссии везде написали, что бабки занимались агитацией и подкупом избирателей.

Выгнали примерно половину — видимо, просто потому, что не на все участки хватило контролеров-молодо­гвар­дейцев. Сами председательши выгонять гостей не рвались: «Нет, я сама не видела, как они агитировали, но мне жалобу на них подали — что я могу сделать?»

В остальных местах все прошло человечней: комиссии с наблюдателями честно подсчитали голоса, выдали бабулькам копии протоколов и поехали в ТИК. А там ничтоже сумняшеся внесли в ГАС «Выборы» другие цифры.

На подавляющем же большинстве избирательных участков по области никакого наблюдения вообще не было. Хотя официально в каждом селе были наблюдатели от всех партий вплоть до «Яблока». На самом деле все они поголовно были назначены местной администрацией.

— Ну вот глядите, — объясняет мне редактор местной газеты «Семилукский вестник» Владлен Волков. — Вот участок № 35/01: председатель представляет «Справедливую Россию», заместитель — «Правое дело», секретарь — ЛДПР, рядовые члены — КПРФ, «Яблоко», «Патриотов России», еще пять человек от «собрания избирателей» и только одна-одинешенька — представительница «Единой России». Смотрим результаты: 98,08% за «ЕР», за КПРФ меньше процента, за эсеров полпроцента, у «Яблока» ноль. А вот дом напротив, через железную дорогу, участок № 35/04: «ЕР» — 28%, КПРФ — почти 35%. Почему? Потому что там наш корреспондент был наблюдателем.

— Откуда же берутся фальшивые наблюдатели?

— Да просто глава администрации села или замглавы составляет списки избирательных комиссий и сам «распределяет» их по партиям. Это сотрудники администрации или агрохолдинга местного. КПРФ сама кричит, что «Русское поле» банкротит колхозы и отбирает у крестьян земельные доли, а смотришь — его управляющие числятся наблюдателями от КПРФ, хотя там, в этом же селе, есть настоящие коммунисты, которых в наблюдатели никто не пустит.

— Но почему партии соглашаются на эту липу?

— А вы у них спросите. Я пытался узнать в нашем райкоме КПРФ, куда они дели 56 тысяч рублей, которые им перечислили на подготовку наблюдателей, — просто трубку повесили.

Переписанные протоколы

С молодой правозащитницей Олей Гнездиловой мы ездим по области. Она персонаж нового времени. Правозащитники старого поколения — это бородатые математики и филологи, нашедшие себя в борьбе с несправедливостью. Оля — адвокат, решивший бороться за гражданские права. Цепкий ум, непрошибаемое спокойствие, конкретность.

— Они посчитали голоса, выдали наблюдателям протоколы — там совершенно нормальная для деревни картина: ЛДПР набирает 15–20%, коммунисты много наби­рают, «Единая» идет наравне с ними, какие-то люди отдают пять-шесть голосов «Правому делу», «Патриотам», «Яблоку». Потом они едут с этими протоколами в территориальную комиссию, а там появляется новый протокол, в котором у всех ноль, кроме «Единой России», КПРФ и «Справедливой России».

— За этим что, никто не следит?

— Данные в ГАС «Выборы» вводят сотрудники ТИКов ночью после выборов. Наблюдателей при этом нет: считается, что никому не придет в голову вводить туда другие цифры, ведь они будут висеть на всеобщем обозрении, а это уголовная статья.

— А что менялось в цифрах?

— Во-первых, они увеличивали явку. Во-вторых, «превращали» испорченные бюллетени в неиспорченные и отдавали эти голоса «Единой России». Ну и, кроме того, они отнимали почти все голоса у ЛДПР, «Яблока», «Патриотов» и «Правого дела». Реже воровали у «Справедливой России» и КПРФ — а иногда даже прибавляли. Допустим, сто голосов добавят «ЕР», а КПРФ и «СР» — по десять.

— Это зачем?

— По справедливости. Шучу. Думаю, не хотели, чтобы разрыв с этими партиями был слишком очевиден. Ну и чтобы обезопасить себя от исков: если процент у партии не упал, то по этому участку судиться она не может.

Следствие

Едем в Калач. Это далеко, полдня езды от Воронежа. Тут как раз имеется реальная, боевая ячейка коммунистов — человек десять. Серьезные такие, трогательные, всем видом подражают Тельману и Кирову. Они просто фактом своего наличия зажигают народ: по деревням у них есть мужики-коммунисты, которые пошли наблюдать на участки. Тут они сами поймали ТИК за руку и обратились в прокуратуру с просьбой возбудить уголовное дело и подать в суд иск о защите прав неопределенного круга лиц.

Приходим в прокуратуру. Тут скромно, но чистенько. Секретарши нормальные, пытаются понять, что ты хочешь. Сообщают, что прокуратура ничего не сделала, в суд не обратилась, уголовное дело не завела, передала материалы в Следственный комитет. Но разговаривают вежливо, все бумажки распечатывают. В Семилуках помощница прокурора даже секрет выдала: «Ответ? Ага, сейчас распечатаю. Ну, вы сами понимаете, он ни о чем. Нам сказали: в выборы не соваться. Вы же понимаете, выборы — такая тема…» Добрая девушка. Сказала по-дружески, никакого криминала в этом не видя.

Правда, прокурор в Семилуках был очень испуган — набычился, заявил, что ничего комментировать не будет. Зато в Калаче прокурор принял нас несмотря на неприемный день. Он в аккуратной форме, внимателен и расположен.

— Почему не обратились в суд по 45-й статье? Ну, так вы же сами обратились. Ну, если вам откажут, тогда и посмотрим…

По тону понятно, что ничего они делать не собираются. Выходим несолоно хлебавши, но с ощущением, что с приятными людьми пообщались.

Заходим в Следственный комитет. Сразу чувствуется, что это следующий уровень. Грязно, все мрачные, смотрят исподлобья, курят в кабинетах. Секретарша грубая. Никто ничего не знает, нужных людей нет, когда будут — «без понятия». С боем выясняем, что тут тоже не усмотрели состава преступления.

После препирательств заходим-таки в кабинет главного следователя. Он мастерски работает под «реального пацана», который в 90-х грабил ларьки. Смотрит и говорит ненавидяще, не скрывая этого.

— Почему вы не усмотрели состава преступления?

— Не усмотрел.

— А вы проверку какую-то проводили?

— Не проводили. Я же вам сказал: не усмотрели состава.

— А как же вы не усмотрели, не проводя проверки?

— Такое у меня решение, можете обжаловать.

— А почему переслали жалобу в избирательную комиссию? Это же противозаконно.

— Сказал, можете обжаловать. Все вопросы? До свидания.

Выходим впечатленные. Вот она, последняя инстанция.

— Так надо жаловаться?

— Надо. Но он просто не будет в суд приходить никогда. Скажет, был занят. Пять раз в Калач попусту съездишь к десяти утра — и наездишься. А суд может его оштрафовать за неявку на тысячу рублей, если захочет.

— А на прокуратуру?

— На них и в суд не подашь.

— А областная комиссия жалобы не рассматривает?

— Рассматривает. Например, дедушка пришел на участок и нашел себя в списке недееспособных. Обратился в ТИК — ему дали проголосовать. Или ты приходишь, а тебя нет в списке избирателей. Это нарушение устраняется моментально. А из того, что писал «Голос», ни одна жалоба не удовлетворена.

Амнезия

Суд. Допрос свидетелей — председателей и секретарей участковых комиссий.

— Как получилось, что в протоколе и копиях наблюдателей разные цифры?

— Ну, была нервная обстановка, наблюдатели очень спешили, просили их отпустить — мы ошиблись.

— Каким образом вы в разных копиях одинаково ошиблись в десяти строках?

— Да я не помню, два месяца прошло!

— А как получилось, что оригинал протокола, который вы предоставили в ТИК, правильный, а сделанные с него копии ошибочные?

— Не могу сказать, не помню.

— Скажите, а откуда взялась ошибка? Сколько раз вы пере­считывали и куда заносили результаты?

— Я не помню, уж сколько времени прошло…

— На копиях стоит ваша подпись. Вы проверяли цифры?

— Не помню.

Оля и ее коллега Илья Сиволдаев задают вопросы дежурно, без эмоций, заранее зная ответ — чисто для протокола. Суд эти ответы вполне устраивают: ну не помнит свидетель, что поделать.

— У вас были признаны недействительными триста тридцать два бюллетеня. При повторном подсчете голосов они стали действительными и перешли в голоса, поданные за «Единую Россию». Как вы это объясните?

— Я уже не помню.

— Но вы гасили бюллетени, отрезали угол?

— Да я уже не помню, что-то отрезали.

— Вы сами это видели?

— Наверное, не помню. Как положено, так и делали.

Следующая свидетельница.

— Вы сказали, что сто двадцать бюллетеней, поданных за «Единую Россию», по ошибке оказались в пачке с недействительными, так?

— Да.

— Но ведь по закону недействительные бюллетени подсчитываются отдельно. Вы их когда считали?

— Я не помню, мы все по закону делали, у нас жалоб не было.

— Хорошо. Но каждый бюллетень провозглашается и кладется в пачку отдельно. Как вы объясните, что сто двадцать бюллетеней оказались не в той папке?

— Ну промахнулись.

— Вы совершили сто двадцать неверных движений рукой?

— Может быть, и сто двадцать.

— А вы проверяли пачки перед составлением протокола?

— Проверяли. Но там суета была, человеческий фактор.

— И вы не заметили ста двадцати бюллетеней?

Судья:

— Я понимаю, что вы вправе задавать вопросы, но предлагаю не злоупотреблять…

Завучи, бухгалтерши, директрисы, чиновницы по работе с молодежью — все помнят только, как их зовут. Но суд это не смущает, каждый участок рассматривается отдельно, никаких обобщений. Прокуратура же не обращается с иском о защите неопределенного круга лиц, не ставит вопрос о фальсификации выборов. Поэтому пять тысяч голосов, приписанных, по данным наблюдателей и правозащитников, «Единой России», предметом расследования не являются.

Суды по переписанным протоколам идут в десяти районах области. В каждом районе ТИК выкручивается по-своему. Где-то говорят, что комиссия устала, ошиблась и выдала всем наблюдателям неправильные протоколы. Где-то — что руководство комиссии привезло протокол в ТИК, но там секретарь УИКа глянула в свои черновики и заподозрила, что они где-то ошиблись. Они поехали назад, застали там всех членов комиссии, вскрыли коробки, пересчитали, обнаружили ошибку, написали новый протокол. А до наблюдателей не смогли дозвониться. В Семилукском районе этот эпизод синхронно случился с четырнадцатью комиссиями.

— Мы говорим: ну хорошо, давайте допросим свидетелей, других членов комиссий, — рассказывает Оля. — Они должны подтвердить, что действительно был пересчет. Когда, где, кто присутствовал, как считали. Они ни в какую — потому что десять человек трудно заставить врать складно. Просим арестовать коробки с бюллетенями, чтобы можно было подсчитать, что там на самом деле. В обоих ходатайствах судьи нам отказывают.

Эта настойчивость объяснима. Дело в том, что данные как раз второго, итогового, протокола занесены в ГАС «Выборы», все цифры сходятся, и формально никакого нарушения закона нет. Доказать фальсификацию можно, только доказав, что никакого пересчета в реальности не было, а второй протокол, который и стал итоговым, оформлялся задним числом простым переписыванием цифр. Сделать это действительно можно, только аре­стовав коробки с бюллетенями и пересчитав голоса. Но суд на это не идет.

В Калачеевском районе на всех восемнадцати участках якобы была ужасная суета, наблюдатели хотели домой, торопили комиссию — и им выдали ошибочную копию. Причем ошиблись во всех десяти строках протокола — и так, что сумма цифр сошлась. Вероятность такого совпадения — дробь с единицей и тридцатью двумя нулями в знаменателе.

Судьи

Судьи везде разные. В Семилуках это серая мышка, не способная остановить адвокатское недержание. В Калаче — здоровенный старый дядька, эдакий персонаж Папанова, обаятельный, умный, артистичный. Он держит процесс в кулаке и все понимает. Зачитывая письмо территориальной комиссии, которая просит закрыть дело, поскольку заявитель не предоставил того, сего и этого, он роняет: «Видите, все написала нам председатель ТИКа, кроме того, почему же у нее цифры не совпадают…» За папановской маской проскальзывает легкое презрение, скепсис в адрес рода человеческого…

Но на исход дела личные особенности судей влияют мало.

— Конечно, они все понимают, — говорит Оля. — Когда Илья подавал жалобу, секретари суда долго жали ему руку: «Ну, наконец-то хоть кто-то подал». Но судья — это очень корпоративная, ужасно несамостоятельная должность. Они держатся какой-то общей струи, не могут выйти за рамки. Областной судья нам говорил: «Конечно, что вы хотите, районные судьи звонят нам, советуются. И мы звоним в Верховный суд». Признал, что до вынесения решения у них происходят вертикальные совещания, хотя это запрещено законом. Они согласовывают свое решение с вышестоящей инстанцией, которая будет его потом проверять, отменять.

— Почему? Их увольняют?

— Элементарно. Вышестоящая инстанция без проблем может отменять приговоры. А если у судьи серьезный процент отмененных дел — это повод для лишения статуса. Это такая колоссальная несвобода, разрушающая.

Очевидно, что дела о выборах контролируются сверху. Одновременно во всех районах судьи вдруг вспомнили, что приняли заявления с госпошлиной 200 рублей, в то время как юридическое лицо должно платить четыре тысячи. Судья в Семилуках прямо при нас проговорилась: «Нам всем втык сделали, что мы взяли с вас по 200 рублей».

По четыре тысячи с 64 участков — это такие деньги, на которые «Справедливая Россия», от чьего имени подавались иски, не пойдет.

Волшебницы из УИКов

Между заседаниями я решаю пройтись по УИКам. Там много лет работают одни и те же председатель­ницы и секретари, найти их несложно. Правда, в одном месте, в Калачеевском РОВД, от нас спрятали бухгалтершу — председателя УИКа, на чьем участке разница данных в копиях протоколов и в ГАС «Выборы» составила 500 голосов в пользу «ЕР». А в остальных мес­тах никто ничего не подозревал, журналистов тут не бывает, нам давали и мобильники, и домашние адреса.

Обычные завучи. Ну, проверенные, конечно, с легкой лакировкой, но, в общем, нормальные провинциальные женщины. Вот завуч школы № 6 Татьяна Ивановна, на чьем участке расхождение данных в пользу «ЕР» — больше тысячи голосов (это рекорд, обычно в районе ста). Спрашиваешь: «Как же вы так?» Она сначала глазами хлопает, потом спохватывается, выпаливает дежурное: «Это он неправильный протокол схватил и убежал». Вот замдиректора техникума, которая выгнала наблюдательницу: «Да никто ее не выгонял, она сама ушла, потому что утюг дома забыла». Видно, что пожилой женщине очень неудобно врать, но она себя подбадривает и даже уже сама немножко верит. Кто-то впадает в па­нику, мечется: «Что вы от меня хотите?! Я ничего не знаю, в администрацию идите, они нас нанимали, там вам все скажут».

Как ни странно, откровенный разговор вышел с председательницей Семилукского ТИКа Марией Ивановной. На суды она не ходит, поэтому мы захватили ее врасплох — просто явились в кабинет. Тоже женщина простая, хорошая. Спрашиваем: «Как же так?» — и получаем неожиданно искренний ответ:

— Ох, да не при мне все сделали… Надо же было со мной посоветоваться! Я б, конечно, такого беспорядка не допус­тила. Ох, как неудобно получилось: я сорок лет работаю, и у меня суд…

Все эти женщины изумлены и слегка напуганы: начались какие-то суды, отродясь ничего такого не было. Они делали, что положено, и вдруг их начинают обвинять.

— Поскорей бы КОИБы (комплекс обработки избирательных бюллетеней. — «РР») поставили, чтобы всего этого не было.

Я понимаю, что рулили процессом не они, а некая параллельная структура, частью которой были молодые люди, выносившие наблюдательниц.

— Ситуация по области разная, — говорит Оля. — У нас есть три района — Аннинский, Семилукский и Калачеевский, — где «Единая Россия» получила запредельные цифры. Видимо, начальство тут чего-то хотело. Например, Семилукский район возглавляет некий Кобяшев. Он был заместителем губернатора Кулакова. Потом Кулакова сняли, поставили Гордеева, а Кобяшева уволили, поскольку он из другой команды. Поставили в Семилуки. Но, по слухам, сейчас обещают вернуть в область, если он отличится.

Почти все, с кем мы общаемся, смотрят на нас изум­ленно, как на диковинных зверей, и с каким-то немым сочувствием. Суды, прокуратура, следствие, милиция видят свою задачу исключительно в том, чтобы защитить своих людей, выполнявших государственную задачу, от каких-то приезжих дураков.

Через две недели Оля написала мне, что суды в Семилуках и Калаче прекратили производство по жалобам, поскольку областное отделение «Справедливой России» по уставу партии является самостоятельным юридическим лицом и не имело права подавать иск по выборам федерального уровня. Определения судов совпадают вплоть до опечаток. Дела закрыты, решение по существу не вынесено.

Машина сработала без сбоев. Сбой — это уголовное, а не административное дело и — страшно подумать! — приговор. А вот в Саратовской области за шесть лет два раза произошло то, что в Воронежской, наверное, в принципе невозможно: разбирательства по фальсификациям закончились приговорами. Но можно ли считать это достижением?

Саратовские прецеденты

2 марта 2008 года в Заводском районе Саратова проходили довыборы в городскую думу по одномандатному округу № 6. Кампания получилась зажигательная, с помоями, кандида­тами-двойниками и двумя фаворитами: единороссом Андреем Ивановым и главным редактором газеты «Саратовский репортер» Сергеем Михайловым, выдвигавшимся от КПРФ.

На избирательном участке № 107 председателем участковой комиссии работала заведующая детским садом № 70 Светлана Минаева.

— До вечера все было нормально, — рассказывает одна из ее тогдашних коллег. — Посчитали, правда, не очень быстро, только к двум где-то закончили, но зато все чин по чину: у Михайлова чуть меньше, у Иванова чуть больше. Вот, думаю, орут: «Вбросы-карусели!» — а на самом деле все нормально. Ну и хорошо, грех на душу тоже ведь не хочется брать.

Копии протоколов, как и положено, раздали наблюдателям. За Иванова там значилось 577 голосов, за коммуниста Михайлова — 565. Оригинал председательница в сопровождении секретаря УИКа и сотрудника милиции повезла в окружную комиссию. Было около трех часов ночи. Езды до окружной комиссии минут двадцать, это если очень медленно. Минаева приехала туда к семи утра. С протоколом, в котором за Иванова значилось 911 голосов.

— Да, помню эту бабу. Нормальная такая баба, инициативная. Может, это и сгубило, — вспоминает один из бывших саратовских функционеров «Единой России». — Я так думаю, что она не дала вбросить на участке, ска­зала, что будет шум, и решила приписать потом. То есть сама себя подставила. За неудачный вброс — ну максимум нагоняй по партийной линии, а тут привет, уголовка.

Местные говорят мне: подвело «бабу» стечение обстоятельств. Главный саратовский коммунист Валерий Рашкин отправил письмо в прокуратуру с требованием разобраться с довыборами. И, скорее всего, никто бы на коммуниста внимания не обратил, но тому приписывают хорошие отношения с главным саратовским единороссом Вячеславом Володиным. А ради хороших отношений одного директора детсада не жалко.

Расследование шло небыстро, на стол к судье дело легло только через год. На суде Минаева твердила о «заказном» характере дела, хотя кто мог «заказать» директора детсада — представить сложно. Кроме того, у суда были первоначальные копии протоколов, окончательный вариант, свидетельства наблюдателей и членов УИКа от оппозиции… С таким багажом никакого заказа не нужно.

Мог суд дать Светлане Минаевой до четырех лет колонии, но ограничился штрафом в 200 тысяч рублей. А за день до приговора Минаева… получила новую работу: вместо детского сада № 70 она возглавила 115-й. Как говорят, куда более престижный и благоустроенный.

— Не верьте слухам, — уверяют меня в департаменте образования города, — проблем там вагон и маленькая тележка.

— А вас вообще не смущало, что вы назначаете человека, которого вот-вот могут посадить в тюрьму?

— У вас какой-то сталинский подход: ну, нарушил человек что-то, бывает, а вы предлагаете поставить на нем черную метку. У вас в Москве все так рассуждают?

— Я имею в виду только то, что вы еще не знали, каким будет приговор, а уже назначили…

— Ну-у-у… надо надеяться все-таки на лучшее, презумпция невиновности…

На итоги выборов уголовное дело, кстати, никак не повлияло. Голоса пересчитали, но депутатом все равно стал единоросс Иванов. Глава штаба коммунистов Александр Гришанцов рассказывает мне — к моменту пересчета бюллетени со всех участков округа хранились в ТИК. И при пересчете в отсортированных пачках за Михайлова вдруг оказались десятки аккуратно сложенных бюллетеней за Иванова. Значит, попали они туда накануне пересчета.

То есть единичный случай наказания никого ничему не научил. В марте 2011 года на выборах саратовской городской думы нарушений было не меньше, горизбирком завалили десятками жалоб. Из них — что опять удивительно — семь дошло до суда. Одна — против члена УИКа, библиотекаря одной из саратовских школ Наталии Ульянычевой. В погоне за результатом она расписалась в выдаче бюллетеней 57 гражданам, которые на самом деле на выборы не пришли. Обвинительное заключение объяснило это «карьеристскими соображениями» и страхом «нареканий со стороны руководства».

Никого не интересует, почему на самом деле она пошла на преступление, все заведомо списано на злой умысел конкретного лица. И Игорь Жильцов, замруководителя отдела процессуального контроля СКР по Саратовской области, нам даже подтверждает — заказчиков и не искали:

— Вообще, это не входит в нашу компетенцию.

— То есть как?

— Я понимаю, к чему вы клоните, но я имею в виду только то, что мы не журнал и не можем вот так огульно судить, кто заказал. Мало ли провокаций бывает. Нам нужны доказательства. А пока у нас материалы по реально совершенному правонарушению, вот им мы и занимаемся.

— Хоть раз удалось выявить заказчика такого рода преступлений?

— Ну, один раз на выборах главы одного из районов Энгельса…

Саратовские следователи на удивление милы и предупредительны. Договориться о встрече с ними совсем не сложно. «Из Москвы объяснили, как комментировать эти дела», — объясняет эту легкость одна из работниц СКР.

— А почему вообще так мало дел доходит до суда?

— Ну, во-первых, потому что по многим составам обращаться надо в вышестоящую избирательную комиссию, а не в следственные органы, они и должны разбираться. — Игорь Жильцов как будто читает мне лекцию. — А во-вто­рых, откровенно скажу, у нас не наработана практика работы по таким составам. Поэтому они идут очень долго, иногда не сходятся концы с концами и так далее.

— А тот факт, например, что УИКи сплошь и рядом состоят в основном из работников одной организации, причем с начальником в качестве председателя, вас не смущает?

— Смущает. Я лично писал о проблеме соподчиненности и в избирком, и в другие инстанции, но вы же понимаете, что это не наша компетенция.

Наш собеседник одет как гражданский и ведет себя как обычный юрист. Вроде и понимаешь, что что-то не то, а придраться не к чему — письма пишет в инстанции, на журналистов времени не жалеет. Под конец расплывается в улыбке и говорит:

— Не волнуйтесь вы. Все это, на мой субъективный взгляд, в основном преувеличения. Ну, показалось кому-то что-то — и понеслась.

Библиотекарь Наталия Ульянычева призналась в совершенном преступлении, ее судили в особом порядке, то есть без опроса свидетелей, и приговорили к году условно. Молодая женщина, улыбчивая, даже смешливая. На наши вопросы сначала отнекивается, потом говорит, что забыла «все эти выборы, суды и все». Но постепенно краска заливает лицо, голос становится жестче, через несколько мгновений она уже грозится вызвать охрану. Ясно, что разговора не получится.

На выходе из школы нас догоняет одна из коллег Ульянычевой:

— Зря вы к ней пристали. Не она первая, не она последняя. И знаете, что ей сказали? «Сама попалась, сама и разбирайся».

А вот в это я верю полностью. Хотя бы потому, что недавно чиновник администрации президента говорил мне: «Они не понимают — если их поймают, заступаться никто не будет». Так он хотел показать, что команда фальсифицировать исходит отнюдь не из Кремля, а если что и есть, то это все местная инициатива и действуют фальсификаторы на свой страх и риск. Если это и так, то на местном уровне эта машина защиты фальсификаторов пока работает почти без сбоев и сдает «своих» лишь по большим праздникам. Но эти примеры свидетельст­вуют: случись что — отвечать будет не тот, кто проводил инструктаж, а тот, кто инструкции выполнял. Когда (и если) это понимание дойдет до среднестатистического члена избиркома, выборы и станут честнее.

У партнеров

    «Русский репортер»
    №8 (237) 1 марта 2012
    Честные выборы
    Содержание:
    Реклама