Происходит ли в России возврат к помещичьему землевладению?

12 апреля 2012, 00:00

Александр Никулин, директор Центра аграрных исследований Российской академии народного хозяйства и государственной службы при президенте РФ:

Концентрация земли началась еще в 90-х, но тогда в массе своей она осуществлялась местными элитами. Колхозное начальство потихоньку скупало земельные и имущественные паи, а с начала нулевых пошел отъем земли уже у бывшего колхозного начальства. Приезжают крутые ребята из Ростова, из Москвы. За ними деньги и реальная власть. И они говорят председателю: «Мы тебе отступного заплатим, ты будешь жить безбедно, но всю власть и имущество в своем колхозе отдавай». По всей России происходит смена собственников, образование крупных корпоративных латифундий, которые уже захватили плодороднейшие и самые дорогие земли России.

Как следствие — чудовищная архаизация нашего сельского хозяйства. Не в смысле технологий, с ними-то все в порядке. На село все чаще поступают современные комбайны и тракторы: «Джон Диры» и «Фендты» с камерами слежения. Но в смысле социальных отношений мы откатываемся куда-то в девятнадцатый, а то и в восемнадцатый век. В аграрной социологии есть термин «асьенда», которым мы обозначаем тип помещичьего хозяйства — от Бразилии до Пакистана. Крупная частная земельная собственность, подчиненное положение сельского сообщества и государственный режим, в котором помещики являются частью политической элиты. Авторитарное государство опирается на консервативных крупных землевладельцев, которые поддерживают на селе порядок и стабильность в обмен на сохранение своих привилегий.

В результате создается очень реакционная политическая структура: местное население бесправно, местная полиция действует в интересах латифундистов, происходит сращивание власти и капитала — часто в одном лице: он там может быть и главой района, и хо­зяином всех земель. Это чудовищное социальное неравенство, когда даже квалифи­цированные непьющие работники получают доход несопоставимый с рантье.

Последние лет пять во всем мире происходит колоссальная концентрация земель. Либеральные экономисты называют это «земельной аккумуляцией», левые — «лэнд-граббингом», земельным ограблением. Так или иначе, но когда мир входит в экономическую, финансовую нестабильность, бизнес-структуры начинают искать что-то стабильное. Намеренно скупает земли Китай — прежде всего в Африке. Скупают земли японские, корейские, арабские корпо­рации — у кого денег много, а земли мало или она неплодородная. Да и западноевропейские и североамериканские стараются от них не отставать. Мы впи­сываемся в мировой тренд, просто в России, как всегда, какая-то достоевщина во всем этом присутствует.

Татьяна Нефедова, ведущий научный сотрудник Института географии РАН:

Вы проблему выпячи­ваете, и создается ощущение, что приходят сволочи агрохолдинги и губят наших фермеров, которые так хотят работать. Но вы поймите, что происходящее на Кубани и в других районах — это не феномен агрохолдингов. Сами по себе агрохолдинги — это в определенной мере спасение России. Вот мы живем в Москве, у нас все есть, и мы не задумываемся, откуда оно. Каким образом эти гиганты — Черкизовский комбинат, Микояновский, Лианозовский — получают сырье? Оказывается, они волей-неволей пришли к такой организации, как агрохолдинги. В девяностых они работали с колхозами, но те сего­дня дали одно, завтра другое или вообще не дали. А на пищевых комбинатах непрерывная заданная технология, все должно быть четко. И они оказались в жесточайше трудном положении. Производство говядины у нас убыточно, молока — балансирует на грани. А большая структура благодаря диверсификации, переработке, торговле, благодаря тому, что у нее есть и такие и сякие активы плюс рентабельное производство зерна, — она выживает. И кончилось тем, что агрохолдинги мясного направления стали покупать колхозы. Они ставят своих менеджеров, покупают современное оборудование, меняют поголовье, создают свою надежную кормовую базу — и тогда это начинает работать.

Да, они отнимают паи у населения, особенно там, где выгодно производить зерно. Но эта проблема не такая простая, как покажется, если вы будете говорить только с населением. Ведь если человек захочет вести зерновое хозяйство, он не сможет вести его только на основе своего пая или даже паев родственников. Чтобы оно было рентабельным, нужно как минимум пятьсот га. Из фонда перераспределения ему уже не дадут, потому что там все разобрано. То, что было легко в девяностых, сейчас уже невозможно. Увы, такая вот жестокая рыночная система. Но не она страшна. На самом деле страшно только, когда она смыкается с властными структурами, — тогда ситуация может стать криминальной. Надо бороться не с крупными предприятиями и агрохолдингами, а с коррупцией. Хотя надо признать, что получается замкнутый круг: сама эта система коррупцию и стимулирует.

Василий Узун, профессор Института аграрных проблем и информатики имени А. А. Никонова:

Сказать, что вся Россия сегодня куплена, конечно, нельзя. Мы можем говорить, что есть такая тенденция. Реально скуплены лучшие регионы типа Кубани или Московской области. Но как идет концентрация ценной земли, в чьих она руках — никто не знает. Российское законодательство устроено так, что найти владельца невозможно. Есть учредитель — российское юрлицо, есть отраслевой код-идентификатор предприятия, но когда мы доходим до физических лиц или иностранных владельцев — нет никаких идентификаторов. Самые лучшие агрохолдинги России, самые большие, самые прибыльные, принадлежат офшорным компаниям — в основном на Кипре.

Когда писался закон об обороте земель, мы предлагали ограничить площадь в собственности одного лица. В Японии человек имеет право владеть не более чем тремя гектарами. В Польше юридическое лицо вообще не может владеть землей. Мы пытались убедить, что такая форма землевладения не является нормой в мире. Но Дума это все вычеркнула. Потом придется принимать законы типа английских, что лендлорд имеет такие права, а арендатор сякие, — англичане их несколько столетий пытались урегулировать. Земля же всегда была причиной революций: она скапливалась-скап­ливалась у отдельных лиц, пока люди не поднимались и не делили ее заново, а потом она опять скапливалась…