Второе нашествие марсиан

Сцена
Москва, 12.04.2012
«Русский репортер» №14 (243)
Про Кущевку на Кубани говорили все. Но для местных она значит не то, что для остальной России, — не пример человеческой дикости, а  символ наконец вскрывшегося нарыва. И это притом что именно Юг России — мотор экономического роста последних лет, образец невиданной за всю историю, и советскую, и досоветскую, продуктивности сельского хозяйства. Почему же в хороших экономических условиях и при кажущемся усилении государства продолжается «черный передел» — силовой отъем собственности и отчуждение человека от своей земли?

Фото: Юрий Иващенко для «РР»

Норик Казарян и Леха Волченко, фермеры из Краснодарского края, приехали в Москву на своей «газели» искать правду. Мы встречаемся в кафе. Мужики достают из толстой папки бумажки и начинают подробно рассказывать, как у них отняли землю. Потом на Кубани я много раз наблюдал эту картину: заскорузлые пальцы неловко держат листочки формата А4, надевают на нос очки, губы пытаются разобрать ответ из прокуратуры — и следует очередная история захвата земли под ногами.

Поле

Утром мы едем смотреть Нориково поле. На въезде в поля — шлагбаум. Норик в черном списке, ему проезд запрещен. Холдинг «Южная многоотраслевая корпорация» приватизировал сельские дороги. Кряжистые тетки на шлагбауме весело гуторят с персонами нон грата. Метров через двести за шлагбаумом дорогу перегораживает глубокий ров — «Это чтоб мы проехать не могли», — за рвом большое поле.

— Это все людская земля, двадцать пять участков. Люди набрали кредитов, купили посевной материал, удобрения, наняли трактора, обработали. Только двое посеять успели — Петро Левченко и я. Остальное колхоз забрал, посадил свою семечку…

Местное хозяйство все по старинке называют колхозом, хотя это вот уже несколько лет одно из отделений холдинга.

— Мы пытались их остановить, трактором заезд перекрывали, вызвали милицию. А они с другого поля заехали и все участки перепахали. Они хотели и мою картошку перекультивировать, я им не дал. Мы пихались тут с ними, они меня трактором давили. Милиция стояла в сторонке. После этого они пригнали экс­каватор, ров выкопали. Раньше я еще как-то объезжал — как вор, камышами, по-над каналом, с грехом пополам свой участок обрабатывал. А теперь вон аж куда прорыли…

— А моему отцу Олег Макаревич сказал: «Наша промышленность выпускает хорошие легкие вертолеты. Покупайте и летайте к себе на участки».

— А как получилось, что он приватизировал дороги?

— Спросите у главы администрации. У Макаревича вообще система такая. В Динском районе у него тоже есть колхоз. Оформил дороги в собственность, фермеров перестал допускать, потом вызывает администрацию: «Видишь, фермер не занимается землей, все бурьяном зарастает». И здесь, если шум не подымется, он всю землю заберет.

Подтягиваются другие фермеры — пузатые, усатые мужички и пара женщин. Половина балакают на суржике.

— Була земля, обрабатывав, як-то семью кормыв. А теперь вынужден був в арэнду взяти землю десь у другому мисти — хочь шобы як-то кредыты платити. Спасибо, хочь корову ще нэ продав.

— Я ездил к ним в правление — прямо говорят: «Хотите пользоваться своей землей — платите». Я говорю: «Сколько?» Они прикинули, посчитали, что если бы они посадили на моем участке семечку, то заработали бы 240 тысяч рублей. «Плати 240 тысяч в кассу — дадим тебе убрать».

— А что за человек этот Макаревич? Как выглядит?

Фермеры переглядываются.

— Та бандыт, и выгляде як бандыт…

— Ребята его ездят по полям с бейсбольными битами. Вот Белоцерковский, начальник службы безопасности колхоза. Не понравилось ему, как тракторист работает, — по морде. Они же сейчас на больших тракторах работают, «Кейсах», там у них навигационные системы, все записано. Кому-то руку поломал. Люди в милицию: «Защитите нас!» А глава РОВД Бугаенко достает папку: «Знаешь, сколько у меня заявлений на него лежит? Я хотел возбудить дело — мне из ФСБ сразу позвонили старшие братья и сказали: “Сядь и сиди на попе ровно…”».

— Мы как индейцы. Нас бы всех выселить — хорошо бы было.

Интересуюсь у Норика, подавал ли он банальное заявление в милицию — о том, что его участок захватили.

— А чего его подавать, чего судиться? Они все равно взятку дадут больше…

— Ну, вы бы хоть попробовали.

— Зачем идти в суд, если знаешь, что проиграешь? — удивляется Леха.

— Ну вот вы все говорите: «Все куплено…» Откуда это известно?

Фермеры опять удивленно переглядываются.

— Так сами же сто тридцать тысяч в крайсуд возили. Без этого разве выделились бы…

Станица

Едем по станице Старовеличковской. Большие, хорошие дома, перед каждым цветник. Ухоженные поля, ни клочка пустой земли. Много народу — не одни бабки, как у нас. На Россию вообще не похоже — скорее, на Америку. И люди другие — куркули, «кожен сам за сэбэ». Сразу видно: здесь совсем другой исторический бэкграунд — не было тут никакого крестьянского «мира», а «булы козаки».

Станичный колхоз «Октябрь» был поглощен агрохолдингом ЮМК в 2008 году. История поглощения была абсолютно типичной (подробно о механизмах захвата хозяйств читайте на сайте «РР»).

Спрашиваю, почему большинство станичников не забрали свою землю.

— Колхозники раньше казалы: «Та зачем нам та земля, на фиг вона усралась?» Був колхоз, була робота. А колы их опрокинулы, тут воны началы подумывать, та було вже поздно…

— Как ее заберешь? Я два года по судам ходил, — рассказывает вислоусый хитроватый фермер Александр Антипенко из соседней станицы Бойкопонура. — Прихожу на регистрацию права собственности, а главный регистратор говорит: «Я у тебя документы не приму». — «Почему?» — «А не хочу». А мы же знакомы, нормально общались раньше. Но если он на мою сторону встанет, его Сидюков сожрет…

— Сидюков — это кто?

— Тоже олигарх местный, председатель райсовета, купил передовой совхоз «Дружба» за два миллиона рублей.

— Но вы ведь все-таки выделились?

— Да. Но только выделился — на следующий год они засеяли мой участок свеклой. В администрации района сказали: «Сможете пользоваться лишь после того, как Сидюков свеклу уберет». Ладно, свеклу убрали, я вскопал участок, собрался сеять пшеницу — звонят: «Твой участок снова засевают!» Приехал, заблокировал их трактор, были разборки, тракторист ихний обещал меня застрелить. Ну, я задисковал участок, засеял по новой. А они говорят теперь: «Это наша пшеница».

— Зачем ему это?

— Чтобы не было прецедента.

Пожилая учительница труда Раиса Горохова, рыхлая женщина с добрым растерянным лицом, рассказывает, как она через суд пыталась забрать свой пай, чтобы ее сыновья-фермеры могли растить картошку на своей, а не на арендованной земле. Характерным неловким движением достает бумажки.

— Один сын экономист, другой — механизатор. Пошла в колхоз — там адвокат, Гена Бутко. Порылся, достает листик: «А вот твоя подпись». Я говорю: «Что это за подпись?» — «Это соглашение о том, что вы согласны сдать в аренду землю на 15 лет». — «Когда это я такое подписывала?» — «Ну, вот же подпись стоит». Иду к адвокату, она говорит: «Ну, давай попробуем, но с Макаревичем бороться бесполезно». Целый год тянулся суд: «Может, вы мировое соглашение подпишете? Нет? Ну, тогда это будет до бесконечности…» Я выходила пунцовая с каждого заседания. От наглости, бесцеремонности у меня просто шок был.

— Вот так людей по кругу погоняли-погоняли, — говорит Леха, — они рукой и махнули: «Нехай». Многие за бесценок землю продали в колхоз.

Глава района

Звоню начальнику милиции, прокурору района — они отвечают, что давать интервью не уполномочены. Начальство СК «Октябрь» и холдинга ЮМК разговаривать тоже не хочет. Вслед за Нориком просачиваюсь в розовое здание правления «колхоза»— просто так не зайдешь: камера, микрофон, охрана. Огромный пустой кабинет главы холдинга явно чисто ритуального назначения. На стене большая бронзовая табличка с восхвалением имени Олег и плакат с генеалогическим древом Макаревичей. Меня встречает молодой накачанный щеголь — юрист холдинга Петренко. На голове модный кок, глаза оловянные. «Вы кто? Пресса? До свидания…»

Едем в администрацию Калининского района. На наше счастье, у главы района как раз сегодня приемный день. Большая площадь, здание райкома, дубовые двери, золотая табличка, красивая секретарша. Представляемся, просим аудиенции. Девушка испуганно убегает в кабинет, через пару минут возвращается и сообщает, что Владимира Вячеславовича нет — ушел в отпуск.

— Как ушел? Когда?

— Сегодня.

— Так ведь только что был, говорят…

— Нету его, уехал.

— Да, может, и уехал уже, — вздыхает Леха, — у него там вторая дверь есть.

Тем не менее прием граждан осуществляется — замом по сельскому хозяйству.

— Норик Владикович, изложите комиссии суть вопроса.

Норик начинает — явно в десятый раз — излагать суть, быстро срываясь на крик и размахивая руками.

— С какой стати мы налоги платим, если вы не помогаете?! Вы с наших налогов живете!

— Согласно действующего законодательства, как два собственника, вы должны заключить сервитут. Вы были в юротделе?

— Ваш юротдел сказал, что если я хочу сервитут, я должен за свой счет отмежевать и поставить на кадастр дороги. С какой стати я Макаревичу должен за свой счет дороги межевать?!

— Если не находите понимания по сервитуту, то есть суд…

— Где мне денег взять на долги?! Воровать?! Коноплю садить?! — Норик уже в истерике.

Сервитут — это договор о проезде по чьей-то территории. Станичные дороги в собственности агрохолдинга — стало быть, Норик должен с ним договариваться.

Вислоусый Антипенко спрашивает, почему администрация решила, что он может пользоваться своим полем только после того, как его пшеницу уберет Сидюков.

— Решение должно быть компромиссное.

Я интересуюсь у замглавы:

— А почему вообще идет речь о компромиссе? Это же его участок. В чем вопрос?

— Вопрос в том, чтобы Александр Андреич доказал, что это его пшеница.

— А что, разве кто-то другой имел право посеять на его участке? Это ведь уголовное преступление, так?

Замглавы хлопает глазами. Что ответить инопланетянину?

Фермеры

Следующие десять дней я колешу по Кубани в вонючих автобусах и разбитых «жигулях». Убеждаюсь, что рейдерский отъем земли тут — это не беспорядок, а порядок.

Я с удивлением знакомлюсь с фермерами: выгоревшие квадратные мужики с самостоятельным взглядом. Именно взгляд удивляет больше всего: не как у колхозников, совсем без мути. И тут я понимаю, откуда берется эта муть, — просто от несвободы. От того, что человек себе не хозяин, вынужден изворачиваться, подхалтуривать, приворовывать, бояться начальства, бухать. Эта серая масса повсюду. А тут я вижу таких же деревенских мужиков, но они двадцать лет проработали на своей земле хозяевами — и никакой мути. Умные, свободные люди. Чаще всего это бывшая колхозная элита — бывшие председатели, агрономы, завфермами. Часто встречается тандем муж-механизатор и жена-учительница. Глядя на них, я с удивлением констатирую, что русское крестьянство живо. Я же своими глазами видел, как исчезли с лица земли деревни моих дедов и бабок, как замученные колхозным рабством люди потеряли смысл существования и убежали в город, как забылись песни, как деревня из живой стала мертвой. И вдруг я вижу перед собой тех самых кулаков, словно их и не раскулачивали. Конечно, у них хорошие кирпичные дома со сплит-системами, и они не знают старых песен. Но это неважно — у них то же самое мироощущение. Я вижу, как эта культура как ни в чем не бывало рождается заново — прорастает из этой земли, этих занятий… Жаль только, что их единицы.

Семья фермеров Волченко рассказывает, как они боролись с агрохолдингом Макаревича. Мы сидим на поле возле их старенького трактора. Дядя Миша, глава семьи, застенчиво улыбается беззубой улыбкой. Леха повествует, как его отцу выбили зубы:

— Избили прям на пороге дома, как только мы землю забрали. Через неделю пришли, вызвали отца вечером и избили — голову ему проломили, челюсть поломали. А моя сестра узнала одного, пошли в милицию — они говорят: «Мы не можем доказать, что это был он. Он в это время бухал с друзьями в Краснодаре…»

Одновременно управляющий «колхоза» подал на избитого в суд.

— Вызвал милицию, насобирал свидетелей с охраны. Начинаем судиться. Признают: «виноват — 30 тысяч штрафа». За что?! Судья говорит: «Если бы было за что — мы бы тебе срок организовали. Пока 30 тысяч, а там посмотрим на твое поведение…»

Волченко рассказывают, как вместе с другими крестьянами пытались устроить в Краснодаре разрешенный митинг.

— Прямо перед тем приехал к нам начальник милиции домой: «Люд, если ты будешь еще пыль подымать — два-три уголовных дела я организую. На вас и на детей тоже». Так и сделал. Поехали мы на митинг — прямо на выезде из станицы останавливают нас три машины ДПС. Забрали документы: «У вас ОСАГО поддельное». А потом возбудили уголовное дело. Вызывают, допрашивают и говорят: «Ты пока свидетель, а завтра будешь обвиняемый…»

Но Волченко от земли все равно не отступались. Тогда уголовное дело завели и на Леху — и тут уже реально посадили. Когда и это не подействовало, сожгли дом.

— Пять раз нас поджигали, — говорит Людмила Волченко. — Сожгли телегу, сено, поле и дом. В девятом году сожгли, как стали запросы делать. Эксперта вызывали из Краснодара, целый день он лазил, нашел две бутылки смеси, которой в свободной продаже нет. И что? Никто крайних не искал и не будет.

— В Кущевке зацепили, потому что они перестаралися, — говорит дядя Миша. — А ткнись в любой район, за волосинку потяни — и вытягиваешь такую задницу… Только кто тянет, тому по рукам.

Лунопланетяне

Смысл метаморфоз, которые русская деревня претерпела за последние двадцать лет, — это окончательное разложение структур взаимопомощи. Советская колхозная сис­тема была довольно абсурдной. Это было наследие сталинизма и крепостного рабства, но все-таки это была сис­тема взаимной помощи, лагерный вариант крестьянской общины. Люди работали за гроши, а колхоз за это помогал им выживать. Повальным было мелкое воровство, оно, собственно, и не считалось воровством. Колхозник тянул с поля мешок пшеницы, бригадир гнал налево машину свеклы — это было нормой. С другой стороны, колхоз поддерживал инфраструктуру, которой все пользовались, — дороги, магазин, школу, прачечную, детсад, дом культуры. Так или иначе, система была нацелена на местное население.

У новых хозяев земли цели поддерживать жизнь на селе нет вообще. Более того, местное население им мешает. Обычно из тысячи человек, работавших в колхозе, новые хозяева оставляют человек пятьдесят. Остальных нанимают два раза в год — на посевную и уборочную. Старая колхозная инфраструктура — фермы, сады и т. п. — холдингу не нужна, инвесторов интересует только земля.

— Как колхоз забрали, сразу всех коров порезали, сказали, что молоко невыгодно. Был сад шикарный, приходили фуры со всей России, была клубника, яблоки, черешня, вишня, слива, алыча — все порубали полностью, и в зиму людей всех выгнали с работы.

— Мне юрист их прямо сказал: «Мне колхозники не нужны, они воры. Он или капустину домой украдет, или бутылку молока. Мне, говорит, проще платить таджику. Они и работают с утра до вечера…»

Отходя от очередной группы, слышу, как женщина, которая при мне молчала, вдруг начинает говорить — срывающимся от злобы голосом ругать москвичей. «Мос­ква все скупила» — лейтмотив социального недовольства, сквозящий тут в любой речи.

— Они знаете как покупают землю? — объясняет Татьяна Мартынова, председатель сельхозартели из Тихорецка. — Допустим, купили в Майкопе, купили в Пятигорске, в Ставрополе, в Тихорецке, в Воронеже — до самой Москвы. И работают вахтовым методом: на юге весна вперед начинается — там покультивировали. Потом перевезли их сюда, тут культивируют, потом повезли туда…

— Приезжает техника, — говорит фермер Саша Саломатин, — вспахала — уехала. Откуда приехала, куда уехала — никто не знает. Потом снова приехали, закультивировали, посеяли — уехали. Опрыснули — уехали. Потом приехали комбайны с большими машинами, загрузили зерно — уехали. Это лунопланетяне. Прилетели, редкие металлы вытащили, водой заправились — и опять к себе улетели…

Раскулачивание

Возникающее из разговоров с фермерами ощущение, что агрохолдинги — зло, конечно, субъективно. Понятно, что зло не в крупных корпорациях и новых комбайнах, а в беззаконии, в беззащитности малого бизнеса. Инфернальны не холдинги, а наше общее согласие с тем, что все решают только сила и деньги.

К 2009-му почти все колхозы были уже переварены крупными компаниями, но процесс отъема земли естественным образом продолжился. Поскольку обмануть фермеров так же, как колхозников, было невозможно, методы тут уже были административно-бандитскими. Примерно половина земли у фермеров — государственная, выданная им при Ельцине в долгосрочную аренду. Сроки истекают, и хотя по закону преимущественным правом обладает тот, кто на этой земле работает, отказать — не проблема.

— У нас арендная земля — говорит Саломатин, — у кого на сорок девять лет, у кого на двадцать пять. Нам сказали: привезите эти договора, они неправильные. Мы привезли, на глазах у нас их порвали — потому что в районе земля не оформлена. Но как только мы ее зарегистрируем, мы обязаны заявление в газете опубликовать, и любой товарищ может претензию предъявить — и тогда торги. И тут землю забирают такие организации, с которыми тягаться невозможно. Тысяча рублей за гектар районному руководству — и земля, которой я двадцать лет пользовался, уйдет.

Другая часть земли в собственности, но ее надо перерегистрировать в управлениях юстиции. Добрый, суетливый мужичок — фермер Николай Павленко из станицы Ново-Алексеевской рассказывает, как чиновники вместе с холдингом «Агро-Галан» играючи отняли у него землю:

— Я работал на этой земле с 93-го года. В 2005-м сказали, что надо пройти регистрацию. Прошел регистрацию, юстицию, межевание. Потом вызывают из прокуратуры, из земельного центра — оказывается, колхоз говорит, что его земля на этом поле, и они тоже прошли юстицию на ту же самую землю. Подали в суд, отняли у меня землю.

— Сейчас практика такая, — объясняет краснодарский правозащитник Антон Коновалов, — где-то с середины нулевых началась: суд отменяет решение о присвоении кадастрового номера земельному участку. То есть право собственности крестьянина не оспаривается, но ему говорят, что вот этот надел в совхозе «Труд» — это не твой надел. Твой где-то есть, но местонахождение его неизвестно.

Всю землю сразу у человека отнимают редко, поэтому большинство просто сдается: надо спешить обработать то, что осталось. Но если фермер попался упертый, тогда начинается «война».

— Вот у женщины тут маслобойню забрали, — рассказывает Леха Волченко. — Вызывают ее в милицию: «Принеси мне документы на оборудование». Документы забирают и возбуждают уголовное дело, что якобы они поддельные. Срезают ее оборудование, опечатывают помещение, изымают маслозавод и масло — там только масла на два миллиона. И женщина до сих пор бегает. У нее есть решение суда: ты не виноватая. Но оборудование, которое было сдано в милицию как вещдоки, куда-то исчезло. А на мужа ее возбудили два уголовных дела: на крышу им подкинули наркотики, когда их не было, без них провели обыск, нашли. Она умолкла — уголовное дело прекращают, только она начинает пальцы гнуть — возобновляют.

По дороге в Кущевку

Срастание правоохранительной системы и бизнеса на Кубани никто не скрывает, поэтому оно выглядит как-то даже трогательно.

— Один судья у нас имеет в поселке корпуса, держит бычков, — рассказывает фермерша Наталья Позднякова. — Другой — птицехозяйство плюс обрабатывает землю. Кто тут будет кого трогать? У судьи и прокурора совместный бизнес — о чем тут говорить? Прокуратура залезла под лавку, лишний раз нос не высунет. А суды вообще легли. Глава района даже не звонит в суд, а прямо пишет бумагу, что вот этот собственник должен выиграть, потому что так необходимо.

— Вызывает меня замначальника ОВД, — рассказывает Татьяна Ивановна Мартынова, — подвел к окну и говорит: «Вон, видишь, машина? Мне ее подарил сырокомбинат. А ту — мясокомбинат. А вы когда подарите?» Я даже не знала, как ему ответить, говорю: «Ну, пишите заявление — правление сядет, обсудим». Он плохие слова сказал, я ушла. И тут нагрянули к нам ночью менты, арестовали всех сторожей на ферме. Пьяные, конечно. Потом приехали ко мне домой, подняли стрельбу вверх. Ну, я почему-то тогда не испугалась, я же знала их днем нормальными, трезвыми, и вдруг ночью вот такое. Но тут — с ними были с ОМОНа двое парней — поставили меня к стенке и стали стрелять. Не в меня, рядом. Подняли всю станицу. Оказывается, в эту ночь они приезжали еще в два колхоза. А в соседнем колхозе, Кирова, председателя дома не оказалось — была уборка, он где-то был на току, — так вывели его жену, тоже будто расстреливать. А у нее стоит кардиостимулятор, и ей совсем плохо стало, ее в Краснодар повезли. А сторожей, которых они арестовали, увезли в заложники. «Утром привезешь деньги — тогда отдадим».

— Мы как партизаны на оккупированной территории, — говорит Наталья Позднякова. — Кому мы помешали, что работаем?

Рейдеры всегда побеждают, отбиться от них удается одному из сотни — каким-то фантастически смелым и юридически грамотным людям. В Краснодаре я встречаюсь с Антоном Коноваловым, семья которого три года борется с рейдерской группой, захватившей их фирму, рыболовецкий совхоз на Азовском море. Группа состояла из следователей и прокуроров. На отца семьи, Евгения Коновалова, завели дело, год он провел за решеткой. Ему постоянно предлагали отступиться и выйти, но Коноваловы оказались необъяснимо стойкими, не сдались, да еще и создали в крае движение жертв рейдерства. Пройдя за три года 115 судов, они смогли доказать мошенничество и вернуть бизнес. Благодаря их феноменальному упорству вскрылся весь закулисный механизм рейдерской машины (интервью с Антоном Коноваловым читайте на сайте «РР»).

— Теперь уже кто-то понесет наказание — или мы незаслуженно, или они заслуженно, — сказал мне Антон. Вскоре Евгений Коновалов был почти до смерти избит.

Я еду в Кущевку. В станице встречаюсь с анонимным следователем. Он рассказывает про то, как строилось княжество Цапков, про судей на зарплате и юных бандитов, которых вполне себе респектабельный холдинг «Артекс-Агро» посылал учиться в Высшую школу милиции в Ростове.

— Цапки прокололись чисто случайно, — говорит он, — потому что дом плохо сгорел. Был бы нормальный воздухоток, тела бы выгорели — никто бы не подкопался. Они затем ножами и резали, чтобы следов не было. Обычное их убийство, просто не повезло…

Развязка

И снова Калининский район. Совещание у прокурора, на котором должен решиться вопрос Норика . Принаряжаемся, волнуемся, ждем развязки. Норик подбирает нас на шоссе. По дороге ему звонит жена с работы.

— Да с пацанами на блядки собрались… — отвечает он с неожиданной невозмутимостью.

Кабинет прокурора. За длинным столом ряд тех же невнятных мужичков в белых рубашках. Выделяются только прокурор и начальник милиции, похожий на седоватого питбуля: у них в лицах есть какое-то самостоятельное выражение, остальные выключены. Фермеры сгрудились напротив. Последним заходит юрист агрохолдинга Пет­ренко. Сообщает, что управляющий приехать не смог по причине занятости. Прокурор смотрит сурово. «Ну, сейчас вмажет ему», — думаю.

И тут происходит странное. Внушительный, как сфинкс, прокурор берет слово и начинает долго, путано и жалко мямлить нечто несуразное «за мир и дружбу». Ходит вокруг да около, сбивается, повторяется, потеет. Громоздит беспомощные казенные фразы, которые не в силах закончить. Этот позор продолжается минут пятнадцать, наконец прокурор смолкает. И молодой щеголь спокойно произносит: «Нет, мы так не считаем». Занавес…

Фермеры еще пытаются что-то вякать, Норик кричит и жестикулирует. Начальник милиции коротко и внятно объясняет им, что никаких нарядов он в поле посылать не станет — а пошлет, только если они вздумают «заняться самоуправством». Прокурор тихо мычит. Молодой щеголь с неподражаемым цинизмом разглагольствует о защите частной собственности. Мужчины в белых рубашках скучают. Я гляжу на них всех, на полтора десятка взрослых мужиков, — и удивляюсь, почему они играют в эту дурацкую игру. Ведь все они прекрасно понимают, что происходит вульгарный гоп-стоп, банальное рейдерство, — но почему-то не могут сказать правду, изображают что-то, заборматывают.

У меня всплывает ощущение, что я все это когда-то читал. Чехов? Короленко? Потом в Москве я узнаю, что холдинг подал на фермеров в суд, чтобы обязать сдать землю ему в аренду, и снова засеял поле.

Цун-Цун

В селе Глебовка выхожу у магазина, спрашиваю, как пройти на Цун-Цун. На меня смотрят изумленно, спрашивают чей, показывают дорогу. Восемь километров бреду по полям. Навстречу грохочут грузовики околоцапковского холдинга «ДВВ-Агро».

Наконец ручей, маленькое кладбище — он был где-то здесь, хутор Цун-Цун, где выросла моя приемная бабка. Ни одного дома, ни фундамента, только конопля в рост человека. Исчезнувший мир, где я знаю каждого жителя, сотканный из ее скрипучего голоса. Вот тут стояли их хаты, отсюда их высылали:

— Пришлы к нам зимой на Трех Святых. До свиту стукають у двери: «Открывай, така-сяка! Милиция!» Батько каже: «Я им не дамося!» Сив на коняку та побиг. «Де хозяин?» — «Не бачилы…» Милицонер до мамы пидскочыв и револьвером в рот як встромыв и зубы вси повыбыв. «Де хозяин?!» Мама трусяться, кровь побижала с рота. Мы за неи учепылыся, крычим! Вин матерыться! В сарай побиг, на горище, на двир — шукав батька. «Пишитесь в колхоз! Чому вы не пишитесь?!» Я кажу: «Тому, шо хочимо свободно жити. Не хочимо, шоб нас бригадир на роботу гоняв».— «Та шо ты понимаешь, соплячка! Та хто ты така! Вси люди так живуть, а вы шо соби ставите!» Корову нашу вывелы, коняку, до своих саней прычепилы. Нас посодилы — четверо дитей и мама пятая — и повезлы…

Я сижу в траве на том месте, где стоял их дом. Ветер крутит на дороге маленькие пыльные смерчи, проносятся грузовики. Я думаю: чем отличалась та жизнь? Почему она кажется мне теплой, а эта — холодной и бессмысленной? Потому что там были лошади, а не комбайны? Потому что там пели, а не слушали радио «Шансон»? Потому что хаты были саманные, а не бетонные? Может, это вообще глюк?

И тут я понимаю чем. Тот мир отличался просто тем, что у каждого был свой клочок земли, на котором он растил себе хлеб.

У партнеров

    «Русский репортер»
    №14 (243) 12 апреля 2012
    Собственность
    Содержание:
    Фотография
    От редактора
    Вехи
    Реклама