Судьба человека

Репортаж
Москва, 28.06.2012
«Русский репортер» №25 (254)

Уравнение с тремя неизвестными

Дано одинокий пожилой человек, обманутый жилищными мошенниками

Требуется доказать работает ли в России система соц­защиты 

Решение

Что, если я скажу, что наш герой — реальный человек 72 лет — на момент постановки задачи живет на Павелецком вокзале в Москве?

Исходная точка* — Павелецкий вокзал.

Если решение будет в его пользу, он окажется в собственной квартире или доме престарелых. И это будет означать, что он имеет право на помощь, имеет возможность ее получить, а система соцзащиты в нашей стране работает.

Если нет, он останется в исходной точке и каждый день будет бороться за выживание. Это будет означать, что, имея право на помощь, человек не имеет возможности ее добиться. То есть система соцзащиты не работает.

ВРЕМЯ, ушедшее на решение задачи, будет характеризовать качество предоставляемой услуги.

* Исходная точка во времени — 21 декабря. День, когда я впервые увидела своего героя.

Погружение. Уровень первый

Инсайд. Отрывок из дневника

21 декабря

— Последний поезд ушел десять минут назад! — объявила женщина за турникетами.

Вдоль турникетов бродил еще один человек, старик. Деревенский тулуп, старые сапоги.

— А как же теперь, — спрашивает, — до Павелецкого вокзала добраться?

— Никак. Ждите утра.

— А где же тут ночевать?

— В подземном переходе!

В переходе, накрыв голову подолом пальто, уже ночевала какая-то женщина. А тут — деревенский дед: припозднился, пропадет ночью в Москве.

— Пойдемте, — говорю ему, — мне все равно ехать, я вас до вокзала довезу.

В попутке до Павелецкого вокзала он рассказал свою историю.

— Мать умерла, я жил один, потом пустил на квартиру Захара. Захар меня поил, кормил, узнал, где мои тетки живут, а однажды ночью посадил меня в машину и увез в Курскую область.

Захар «присматривал» за ним, а однажды спросил: «Ты видел, как барана режут? Сегодня я тебе буду показывать». «А баран, значит, я», — смекнул дед и ушел лесополосой, перехватил пенсию у почтальона, застопил грузовик и уехал в Курск, а потом в Москву.

— И давно на вокзале живете?

— Два месяца. Я в доме отдыха работал, в «Елочках», но потом напились сильно, и всех выгнали.

— А дети у вас есть?

— Нет. Не может у меня быть детей, я на Семипалатинском полигоне служил.

Павелецкий вокзал ночью закрыт. Он обходит его задами, заходит в пустой зал и встает у стены:

— Все, я пришел…

— Вы что, здесь и будете ночевать?

— Ну да. Иди, иди! — он нервничает, что заметит охрана.

Я вспоминаю приют в Люблине. И вообще, есть ведь приюты в Москве.

— Завтра приеду, отвезу вас туда. Ждите. 

22 декабря

Обхожу несколько залов, но никак не могу его найти. Кассовый зал на Павелецком наполовину закрыт — железное ограждение: «Проход запрещен». Память сохранила этот момент четко, как фотографию. Он был такой жалкий — под тулупом осенняя куртка, из-под ворота торчит капюшон, сапоги не застегнуты и по пакету в каждой руке.

— А я тебя ждал, ждал… — говорит он из-за ограждения, не решаясь сделать шаг. 

Купили телефонный номер, приехали в Люблино. По телефону я договорилась, что его берут до 31-го. «Понимаете, мы никому не можем отказать», — сказала мне женщина. Я никак не могла разобрать, с каким чувством она это произнесла. Теперь понимаю: это был упрек. 

— А вы ему кто? — неприязненно спрашивает охранник.

— Я? Социальный работник!

— Чего вы хотите?

— Я делаю то, что должен делать социальный работник, если бы система работала.

— Что-то не верится. У каждого есть корысть. 

Пока настоящий социальный работник копирует паспорт, гражданин Черный отвечает на вопросы: не болел, не сидел.

— Вы скажете мне, что делать, — говорю я соцработнику. — Я найду общежитие и заберу его. 

30 декабря

В Москве гололед. Старики бредут по улицам, хватаясь за деревья и скамейки. Я вернулась из командировки. Звоню в приют — «Он ушел». Ему «выдали справку». В министерство соцзащиты Московской области. Я проверила Павелецкий вокзал — там его не было. Журнал учета постоянных обитателей — ничего. Расспросила бомжей — ноль. Позвонила в соцзащиту Московской области:

— Просто так с улицы он не попадет, конечно. Кто его пустит без пропуска?

— Они сказали: министерство определит его как бывшего жителя области, найдет, где ему жить.

— Да нет… ну как… — замялся человек из министерства. — Ну, может и…

— А что он должен был сделать, чтобы попасть к вам?

— Ну, он должен был зайти на сайт, посмотреть наши телефоны и позвонить.

ЗАЙТИ НА САЙТ? НЕВОЗМОЖНО.

— Это должны социальные работники делать.

— А лучше, — продолжает человек, — прийти в управление соцзащиты Красногорска, сказать: вот у меня есть такая справка, помогите попасть на прием в министерство.

НЕВОЗМОЖНО! ЧТОБЫ! СТАРИК! ДОДУМАЛСЯ! ПОЙТИ В УПРАВЛЕНИЕ СОЦЗАЩИТЫ КРАСНОГОРСКА! Такое просто в голову не придет.

— Теперь я понимаю: получается, они просто его выпихнули, — холодно говорю я.

— Ну, у них знаете таких сколько… — сочувствует трубка. 

31 декабря

В коридоре слышен начальственный голос. Норковая шуба, хорошо уложенная седая голова.

— Мальчики, поздравляю вас с Новым годом! — целует двоих сотрудников. Коктейль из всевластия и кокетства.

Кто эта женщина? Замдиректора приюта в Люблине.

Подхожу спросить о Черном. Как получилось, что нарушено обещание? Я же сказала: заберу. Посмотрим журнал, говорит она. Написано: «Репортер привез». Но не написано: «Репортер заберет».

— Мы для него ВСЕ сделали. Директор приюта сам, понимаете, САМ ДИРЕКТОР ПРИЮТА выписал ему справку. Мы с ним поговорили. Он ВСЕ понял.

— Ваша справка! Вы же знаете, что она ничего не значит. Вы просто выставили его.

Женщина кидает резкий оценивающий взгляд. Меняет стратегию.

— А Московская область — они же вообще ничего не делают! У них всего один приют в Дмитрове на три калеки. Пусть занимаются! 

Наступил Новый год. Прошли новогодние каникулы. Дяди Юры все не было. В спешке я забыла сохранить его номер. Почему он сам не звонит? Попал в беду? Я не знаю. У меня нет ответа. 

Аутсайд. Доктор Лиза

Доктор Лиза выглядит занятой и немного злой.

— Везде одна и та же проблема: наши граждане не осведомлены о своих правах, — говорит она в перерыве между звонками и распоряжениями. — И особенно бездомные граждане. А если они о них осведомлены, то у нас некоторые шаги — для оформления документов, для восстановления квартиры, для получения направления в приют или интернат — осложнены настолько, что инвалид или опустившийся бездомный не может этого сделать. Хотя бы по самой простой причине: их не пустят в метро. Понимаете?

Лиза Глинка помогает бездомным: лечит и кормит, раздает одежду; но основная работа у нее все-таки другая — хоспис.

— А что они могут?

— Да то же, что и мы с вами, — раздражается доктор Лиза. — Половина бездомных — это граждане России.

Зимой, когда люди замерзают на улицах, они, Елизавета Глинка и волонтеры фонда «Справедливая помощь», пытаются их спасти. А управа района опрашивает прохожих: «Не мешают ли вам бомжи?»

— В каких-то случаях мы платим за общежитие или за какой-то частный приют. А городские социальные приюты переполнены, и там ограничен срок пребывания. Я так понимаю, что бюджет города выделяет средства для отправки этих бездомных домой. Но нам ни разу не удалось за их счет отправить больных.

— Что нужно, чтобы человек вернулся? Дать жилье?

— В девяноста процентах случаев права на жилье не утеряны. У нас очень много дел в суде, когда бездомным возвращают жилье, потому что их выписали незаконно.

В подвал заглядывает ребенок лет сорока. Если бы Карлсона придумали женщиной, он мог быть таким.

— Как жизнь-то? Пьем? — доктор Лиза меняет тон.

— Не-е-ет!

— Молоде-е-ец.

— Чес-слово не пью! — очень по-детски говорит взрослая женщина.

— Я тобой горжусь, — очень мягко ей — доктор Лиза.

— Клянусь! Я же не хочу. Пыть — это… плохо! — она крутит носком ботинка и смотрит в пол.

— Это очень плохо, — строго соглашается доктор.

— Вот эта — совершенно была опустившаяся, и видите, как изменилась, — говорит она, когда взрослый ребенок уходит.

— Что вы делали?

— Ничего. Кормили, ухаживали. На «вы» разговаривали. Они детдомовские. Им надо знать, что они кому-то нужны. 

Анализ

Профессиональная деформация на фоне бесконечного потока проб­лем, низкой квалификации кадров, отсутствия времени и средств для качественной помощи человеку.

Несмотря на то что написаны хорошие законы, проблема в их неисполнении. Если заставить их исполнять, социальную систему России можно считать хорошей.

Вопрос — как заставить их исполнять?

Время, затраченное на решение 21 декабря — 24 января.

Место нахождения объекта неизвестно.

Погружение. Уровень второй

Инсайд. Отрывки из дневника

25 января

Прошел почти месяц. Мой телефон зазвонил. Неизвестный номер.

— Здравствуйте, это Ольга? Тут один человек хочет с вами поговорить…

— Оля! — радостно кричит трубка. — Это Юрка Черный!

Я смеюсь. Тоже мне, Юрка нашелся.

— Я в больнице лежу! На улице Дурова!

— Что с вами случилось? Почему не звонили?

— У меня денег на телефоне не было! Плохо стало с сердцем, подошел к солдату, попросил «скорую» вызвать. 

В больницу он попал на второй день после Люблина. И лежал там, пока не пришло время выписываться, а врач Катя отрезала: «Я тебя на улицу не выпишу!» Стал думать, что делать дальше. И позвонил мне. 

26 января

Палата 612. Дядя Юра сидит на кровати, в черном «милицейском» костюме со стрелочками на штанах. Под штанами запасливо забыты теплые подштанники из больницы.

— О, — сказал он, — за мной пришли! — радостно и растерянно, как ребенок.

Я не знала, правильно ли будет, если я его заберу. Может быть, тогда нарушится какой-то хороший государственный механизм, который позаботится о человеке. В конце концов, у него аритмия и инвалидность второй группы.

— Подождите, — прошу я врача Катю. — А если я не заберу его, что вы можете для него сделать?

— Только выписать в Люблино. Мы и так держали его максимальный срок… 

Куда его девать, я знаю давно. В рабочее общежитие рядом с домом. По пути он рассказывает, как ушел из приюта — за пен­сией, вместе с «другом», как отдал деньги «другу», чтоб не поте­рялись, и как «друг» вышел покурить — и не вернулся. Ночь застала в Ожерелье, но ему повезло: машинист электрички накормил и взял на ночлег. На другой день вернулся в Москву — и попал в больницу. 

26 января

— Что же дедушка такого сделал, что вы его сюда сдаете? — враждебный взгляд.

Объясняю: дедушка иногородний, лежал в больнице.

— А что с ним?

— Сердце.

Неправильный ответ.

— Мы не можем его взять, — отрезает комендант. — Умрет, милиция приедет — что мы будем делать?

— Послушайте, у вас с ним проблем не будет. Я буду навещать его утром и вечером, — рассказываю про потерянную квартиру и все остальное.

— А, вы его квартиру хотите!!!

28 января

Триста рублей плюс фейсконтроль — и у тебя есть койка и крыша над головой. Комната рабочего общежития похожа на плацкартный вагон: все пространство вдоль стен и окон в двухъярусных кроватях. Здесь живут строители и шофера. 

— Хэ новый мир! — хохочет строитель, разглядывая прописку в паспорте.

Этот штамп — последний из многих, проставленных в паспорте дяди Юры. Первый — 1986 год, поселок Горки Ленинские, Московская область. Второй — 2005 год, Курская область, Льговский район, выписан из Горок. Третий — прописан в Курской области. Дальше штампы сменяют друг друга — выписан-прописан, выписан-прописан, — пока не доходит до этого «х», означающего, по версии соседей, «х… тебе, дедушка, новый мир». 

Я перечитываю справку, выданную в Люблине. В этой справке ни слова о том, чем ему нужно помочь и зачем его вообще пускать в министерство.

— Да это отписка! — ставит диагноз усатый строитель.

«Это» не называется справкой. «Это» — просьба к милиции и контролерам, чтобы ему дали доехать и не останавливали. К сожалению, она действовала лишь один день: 30 декабря. Усатый строитель прав. 

На другой день я позвонила в министерство соцзащиты Московской области. Там вспомнили Черного. Согласились принять.

1 февраля

Соцзащита представляется мне рыцарем в сверкающих доспехах: мечом сокрушает врагов, щитом прикрывает от ударов. Нам так повезло, что министерство соцзащиты допустило нас до себя. Мы идем на прием, хотя этого могло и не быть. Не должно было быть. Но есть.

Какой пропускной пункт в правительстве Московской области! Такой и не снился аэропорту Домодедово. Дядя Юра вцепляется в мою руку и выдыхает:

— ТАКОЕ здание — и мы с тобой идем!

Специально для дяди Юры на встречу пригласили главу соцзащиты Ленинского района. Еще начальник отдела, две ее помощницы и человек из пресс-службы.

— Мы все хорошо его знаем! — начинает женщина из ленинской соцзащиты, и я в первый раз удивляюсь.

— Нам все уже ясно, — продолжает она, и я удивляюсь во второй раз. — Вот вы продали квартиру…

— Я не продавал, — вставляет дядя Юра и ерзает на стуле.

— Да как же вы не продавали, если она в вашей собственности была!

— Не продавал.

— Вы же уехали в Курскую область!

— Нет, увезли.

— Ну а в суд не обращались? — вступает начальница отдела.

— Установить подлинность документов не пробовали? — вмешивается человек из пресс-службы.

— Нет, я же в Курской области был, — бормочет дядя Юра.

— Как увезли? Насильно?

— А ваши соседи говорят…

Его атакуют со всех сторон.

— …у него склонность к бродяжничеству!

— Вы чего хотите, Юрий Исакович?

— Да черт его знает… — теряется он.

— Вот! — победно восклицает кто-то. — Вот что надо установить!

И я пугаюсь, что установить надо, что помощи он не заслужил.

— Он сказал, что хочет крышу над головой, — вмешиваюсь я. — Может быть, вы можете определить его в дом престарелых как бывшего жителя Московской области, пострадавшего от мошенничества?

— Ну, это еще надо доказать. 

Промежуточная победа — путевка в центр социальной адаптации и реабилитации в город Дмитров. Я радуюсь целую неделю, пока накануне отъезда не звоню в Дмит­ров. Это ночлежка! Там нельзя оставаться днем. Где же в таком случае адаптация и реабилитация?

— Мы сами все понимаем, — говорит заведующая, — но ничего сделать не можем. К сожалению, Московская область очень бедная…

Ночлежка на семь человек — единственное учреждение для бездомных в Московской области. 

5 февраля

Парикмахерская «Локон».

— Сколько стоит стрижка для дедушки?

Его оглядывают с ног до головы — от синей болоньевой куртки в масляных пятнах, от кепки, снятой с клочковатых седых волос, до мешковатых черных штанов, завязанных проволокой, до войлочных ботинок с молнией вместо шнурков.

— Модельная — четыреста, — выдает администратор, явно переоценив его возможности.

Дядя Юра порывается уйти.

— Как будем стричься? — спрашивает парикмахер, затягивая клеенчатый фартук.

— Полубокс!

Ого, изумляюсь я. Ну дед! Вешаю его старую куртку рядом с норковыми шубами клиенток, смотрю на получившийся ряд. Вот так происходит СОЦИАЛИЗАЦИЯ. Сажусь подальше — пусть чувствует себя самостоятельным.

— Внучка? — доверительно осведомляется парикмахер.

— Соцработник, — не моргнув глазом, выдает Черный.

Сам-то в это верит? 

12 февраля

Нет, я скажу так: лучше кошек подбирать! Им нужна помощь, и все. С человеком не то — ты помогаешь, а он говорит, расчувствовавшись: «Ты не обижайся, если я сбегу».

— Ты во сколько придешь?

— В обед.

— Это в двенадцать. Приходи позже. Лучше в два. А я… — хитро начинает смотреть, — уйду! Хочешь, я тебе скажу по-черному? Черного не перепишешь!

Вчера мы ездили в Горки, ходили в паспортный стол. Бывшие соседи шарахались, как от привидения: молва его похоронила.

— Сам виноват, — говорит соседка. — Пил!

Дядя Юра машет на нее рукой — и вот уже стоит у прилавка и держит за горло бутылку портвейна за 67 рублей. Пытаюсь остановить — он злится и кричит.

— Не продавайте! — прошу я продавщицу.

Но она продает. Я ухожу на остановку. Он подходит довольный, капризы и злость как рукой сняло. Автобус едет в Москву, дед глотает из бутылки портвейн. Вот он и потерял квартиру, думаю я. Нет, я ничем не могу ему помочь. Не поможет ему никакая соцзащита. Человек должен помочь себе сам. Он алкаш, наш дед. Так что пусть едет в Люблино.

— Оль! А Оль! — тянет он с задних рядов. И, довольный, перебирается ближе.

— Выбросил!

Молчу.

— Смотри, теперь меня в жар бросило! Сосуды работают, все работает!

— Зачем это? — замечает, что я пишу в блокнот. — Про меня пишешь? Что я плохой? А? Алкоголик?

— Ну извини! Видишь, уже начинаю потеть! А? Все тело горит у меня щас!

Я злюсь и записываю за ним дословно.

— Я мужик компанейский, люблю общество, это у меня не отнимешь! Оль, я немножко! У меня совесть не позволит напиться. Мне же скажут: Юрий Исакович, ты же народный заседатель! Я же в народном суде заседал три года — кто б меня пустил, если б не уважали?

Бывший народный заседатель спускается в метро. Возвращаемся в общагу.

— Оль, запомни, мужчина как ребенок! Если он хочет выпить, перечить нельзя!

Вроде ничего не произошло, но почему такое разочарование? Этого можно было ожидать.

— Я же тебе говорил, — разглагольствует он по пути в общагу, и настроение у него отличное: в бутылке из-под кваса еще осталось «вино». — Я же говорил: я охотник. Люблю свободу! 

Сижу дома. Ночь. Пишу это все. Человек не кошка. Думаешь, пристроишь его — и все? А он завтра там будет или уже убежал? Надо прийти туда пораньше, думаю я и ложусь спать. 

Аутсайд. Частная социальная служба

Гражданин Швейцарии Йорг Дусс притерпелся к Тарусе, а она притерпелась к нему. Когда-то он приехал налаживать здесь деревообрабатывающие станки, и жить в России ему показалось в кайф. Вернувшись в свой городок, взахлеб рассказывал про бедных русских. Прошло двадцать лет. Йорг женился, родил двух детей и основал фонд со странным названием «Радуга тарусская».

Дом фонда в виде швейцарского шале нависает над русскими избушками. Манера одеваться за версту выдает в Йорге иностранца.

— Здесь старая одежда, — заглядывает он на склад с гуманитарной помощью; там все развешано и разложено по размерам.

Мебель сделана своими руками. По первой профессии Йорг плотник.

— Здесь социальный работник занимается с дети, — кивает он налево. — Здесь могут остановиться наши гости. — На втором этаже несколько комнаток для гостей. — А здесь кухня, и все могут пить чай.

Вот уже двадцать лет Йорг уговаривает знакомых и друзей пожертвовать денег на бедняков из Тарусы. Взамен — цветастые тапочки, связанные здешними бабушками.

— В 97-м году я жил в общежитии, мы голодали. А после 2000-го сколько всего менялось! В этом году мать-одиночка в Калужской области получает пять тысяч в месяц на ребенка до семи лет! — он не добавляет, правда, второе условие: безработная. Закон Калужской области.

— Но если дети не помогают, что я могу сделать? Была у нас такая баба Марфа, никто никогда к ней не приезжал. Сломала шейку бедра, лежала в больнице, мы за ней ухаживали. Она умерла. Похоронили — и вот она, дочь: «Моя недвижимость!» Я говорю: «К-де ты была?!» — от волнения у него проступает немецкий акцент. — А потом такие люди говорят: «Ничего не работает»!

Но, выходя из детского сада на улицу, он признает:

— Я вам честно скажу, если бы вот этот сад, с этими трудностями, стоял на Западе, они бы бастовали каждый день!

С соцзащитой у «Радуги» отношения простые — она здесь «скорая помощь»: раз в месяц отвозит продуктовые наборы самым нуждающимся, снимает жилье для семей в трудной ситуации. Йорг не считает, что государство у него в долгу:

— В Швейцарии это делают общественные и частные организации. Так должно быть и в России. 

Светлана Васильевна Добренькая пятнадцать лет работала воспитателем у психохроников в местном доме престарелых. Уходила — психохроники плакали.

— Жалко было уходить, — говорит она. — Жалко ИХ было. Ну, сейчас уже не так, потому что там появилась такая же дура — директор.

— Какая же дура?

— Обнимает их всех! Им внимание нужно. И тогда хоть в драных штанах — но счастливые.

Уйдя с государственной должности, она затыкает дыры там, куда у государства не дотягиваются руки. Подшефная Наталья: приехала из Молдавии, трое детей, советский паспорт, жилья нет. Оформили документы, взяли с мужа письменное обещание не пить, сняли квартиру, отправили детей в реабилитационный центр — там хоть кормят. Наталью заставили искать работу и подыскали место мужу.

Но время идет, Наталья не работает, не делает ремонт. Светлана Васильевна думает снять их с довольствия. Она хоть и Добренькая, а человек жесткий.

— Вот иногда помогаешь человеку, а потом видишь: ну не хочет он жить по-другому! Ну и пусть живет! Разворачиваешься и ищешь другой объект. 

Анализ

Система социализации только называется таковой, фактически социализацией человека никто не занимается. Эмоциональное выгорание сотрудников можно остановить с помощью волонтеров, которые занимаются этим, пока им это интересно, не зависят финансово от работы. Усталость, приобретаемая от общения, или разочарованность в конкретном человеке не переносятся на других.

Время 24 января — 16 февраля

Место рабочее общежитие 

Погружение. Уровень третий

Инсайд. Отрывки из дневника

18 февраля

— Дядь Юр, гуляли сегодня?

— А что мне, — огрызается он, — здесь, что ли, сидеть? Не тюрьма!

— Надоело в общаге?

— А какая мне разница — что в общаге, что на улице. Все равно!

Нет, так не пойдет.

— Я вас не понимаю, — говорю я ему и, не обернувшись, выхожу.

— Я тебя тоже! — кричит он мне вслед.

— Какая неблагодарность! — услужливо подмазывается какой-то рабочий.

— Благодарности никогда нельзя ждать, — говорю я себе, прохожу длинный коридор, спускаюсь на первый этаж и выхожу в зиму: снег сверху и снизу, и мороз минус двадцать.

Это правильно, думаю я, пробираясь через сугроб. Это я вмешалась в его жизнь. Лучше стало от этого или хуже, мне не понять, если я жду благодарности.

Я приняла его слишком однобоко. Если бы он был
насквозь хороший, только хороший и «без в/п», сидел бы сейчас в своей квартире в Горках Ленинских.

Я не стремилась в нем разобраться. Играла в адаптацию, пока не надоело, а после случая с портвейном «777» предоставила его самому себе. Сегодня как раз неделя. И вот результат.

Как в таком случае поступает настоящий социальный работник? Настоящий социальный работник, наверное, немного психолог. Ведь, чтобы вернуть человека с улицы в нормальную жизнь, надо хотя бы знать, чего он хочет. Социальный работник во мне просит отдыха. Я испытываю разочарование. Что ж, все не бывает гладко.…

Мне уже неудобно просить у главного редактора денег на общежитие. Говорила, десять дней, — прошел месяц. От соцзащиты никакой помощи. Ожиданию нет конца. Я прошу еще денег, опуская глаза. 

20 февраля

В паспортном столе Развилок, куда относятся Горки Ленинские, мне сказали: его квартиру купила бабушка, которая в прошлом году умерла. За наследством никто не обратился.

Я представляю себе одинокую старую женщину, которая незадолго до смерти покупает себе квартиру в Горках миллионов за пять. Бред. Но если все так и есть, он получит свою квартиру назад.

Сергей Владимирович — юрист, в свободное время помогает подопечным доктора Лизы вернуть квартиры. Иногда это удается. Сергей Владимирович проверит сделку в Регистрационной палате. Если сделка оформлена грязно, все решится просто — дядя Юра вернется домой.

Кладу телефон в сумку и смотрю на дядю Юру. Он сидит один в комнате — все на работе — и гадает на картах. Карты рассказывают ему будущее. И наговаривают на меня.

— Казенный король у тебя, — подозрительно смотрит он. — Наверно, мент. Ты держись от него подальше. А вот червый король. Это я.

Мы подозреваем друг друга. Я — что он недоговаривает о сделке. Он — что я замышляю что-то против него. 

22 февраля

— В документах стоит его подпись. Скорее всего, подлинная, — говорит Сергей Владимирович, юрист.

— Напоили, и он подписал?

— Не факт. Обработка человека длится от трех до шести месяцев, и за это время он может поверить, что мошенник — его ребенок. Приходит милиция, а он кидается защищать. А может быть другая схема. Заключают договор купли-продажи, а в день сделки говорят: деньги задерживаются, вот немного сейчас, остальное — через три дня. Потом — через три месяца. Потом, понятно, ничего.

А в квартире живут дочь и внучка, бабушка не была одинока. 

26 февраля

— А если мы его положим в больницу в нашем районе? — спрашивает начальник соцзащиты Ленинского района Валентина Медведкова.

— Хорошо бы, — не верю я.

— Звоните завтра с утра, — она дает телефоны. — Коммунарская участковая больница.

— Как вы это сделали? Я уже решила, что рассчитывать не на кого.

— Мы постоянно устраиваем людей — не очень много, но периодически. Кроме законов еще действуют человеческие договоренности! 

Проведя в общежитии чуть больше месяца, иногда скучая и грозя сбежать, дядя Юра привязался к нему и теперь смахивает слезу. Тяжело, говорит, уезжать, когда к людям привыкаешь. Меняются телефонами, чтоб никогда не позвонить.

Коммунарская больница оказывается маленькой и уютной. Вместо двухъярусных продавленных коек современные кушетки, удобные и широкие. Палата на шесть человек. Много воздуха и света. Чистота.

12 марта

Гора с плеч! Отдыхаю от ответственности и своего подопечного. Прошло две недели. Началась весна. Приехала в больницу. Познакомилась с главврачом.

— Почему так трудно добиваться реакции от соцзащиты?

— Вы представляете их загруженность? — говорит доктор Сатаров. — Она вам пообещала, а в следующие полчаса ей позвонили десять человек, и никто не звонит с добром: это же соцзащита. Если бы они работали на одном, а не на четырех участках и с нормальной зарплатой, наверное, голова бы не пухла.

Я спрашиваю, на сколько можно рассчитывать. По закону есть три недели.

— Будем держать, сколько нужно, — обещает врач. — Потом — штрафы платить.

Дядя Юра провожает меня до автобуса. Не забывает припомнить, что хотел уйти. И сумку собрал.

— Ребята остановили. Говорят: ты ж девчонку подведешь. Я из-за тебя только не ухожу.

— Ну, спасибо за одолжение! 

Выход один: дом престарелых. Попасть в него можно только в регионе прописки. В Подмосковье у него прописки нет. И к тому же очередь: в прошлом году в Ленинском районе в ней было 17 человек. В этом — 15: двое умерли. Ленинская соцзащита связывается с Курском. 

Аутсайд. Разговор с главой управления соцзащиты о незаконно оказанной помощи

Валентина Ивановна раскладывает на рабочем столе полотенце с надписью Praha, ставит на него чашки и чайник, достает ключи с брелком Italia и приносит из чуланчика сыр и хлеб — за ее спиной выглядывает панно Ierusalem. Валентина Ивановна возглавляет управление соцзащиты Ленинского района Московской области. Невозможно годами сочувствовать всем, думаю я. Чувства — спонтанное, профессия — наработанное. Профессия убивает чувства.

— Не верю, что человек черствеет! — слишком позитивно говорит Валентина Ивановна, она недавно вернулась из отпуска. — Я иногда уже начинаю на людей кидаться. Мне семи дней хватает реабилитироваться, я отдохну — и опять могу улыбаться.

— Но человек все равно выгорает.

— Нет! Старики бывают вредные: суп принесла — чуть на нее не вылил. Молоденькая заплачет, а кто много лет проработал — соберет остатки в миску и уйдет. Что делать, такая работа!

— Как вы считаете, система работает?

— Я даже не сомневаюсь. Другое дело, она несовершенна! — говорит она даже задорно. — Не хватает учреждений социального обслуживания, надо строить. Потом, нужны вот такие… «бомжатник», конечно, грубо звучит… я бы назвала домами временного пребывания.

— Ну и построили бы. Что мешает?

— Глобально — 122-й закон, который в народе называют «О монетизации льгот». Он передал районные учреждения соцзащиты в область. Теперь глава района кивает на область: «А вы областные!» А область — на главу: «А вы нам дайте помещение!» Надо, чтобы глава был как царек и все у него под рукой. А сколько отчетов?! Я даже не могу вам пересчитать. У нас, по-моему, вся страна погрязла!.. Щас я вам покажу, идите сюда!

Она встает и выходит из кабинета.

— Вот это все завалено бумагой! — Мы заглядываем в подсобку с панно Ierusalem.

Я хочу посчитать. 

— Пойдемте! — зовет из соседнего кабинета Валентина Ивановна.

— 4 на 4 — это 16, — считаю я одну кучу. — 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7 на 2 — это 14. И на 10 — 140! Это 7000 страниц.

— Во-о-от! — кивает она под стол. — Когда нам ее привезли, мы не знали, куда распихать!

— Как же они успевают читать в казначействе?

— А они не читают, это просто такое требование. Чтобы были. В электронном виде и в бумажном.

Мы спускаемся на первый этаж, там под стеклом перечень документов для получения социальной помощи.

— Правда много кажется? — все еще весело говорит Валентина Ивановна. — Но на самом деле заявление нужно написать, паспорт. Ну, копия финансово-лицевого счета. Все…

Откуда же тогда чувство, что все наоборот?

— Мне всегда упрощало задачу, что в районе я как рыба в воде, — сдается Валентина Ивановна. — Очень важно знать другие службы. Законы законами, а звонишь в ЕИРЦ: «Ой, Лен, вот человек сидит, чтобы не бегал сто раз, дай мне копию счета». По закону не положено, но как важно, что везде люди. Надо все лицом к че-ло-ве-ку. И ЖКХ, и Регистрационная палата. Тогда и нам было бы легче.

— А можно как-нибудь это изменить?

— Заключить соглашение — в электронном виде обмениваться информацией. И быстро, и удобно! А бывает, пришел человек — у него пенсия десять тысяч, надбавка по инвалидности, компенсация по ЖКХ — получается пятнадцать тысяч, живет один. Не положено ему, а на лекарства  надо! Вот что ему сказать?.. Стараемся хоть чуть-чуть дать. Спрашиваю в другом районе: «А как вы?» — «А мы отказываем, а мы не даем». Я говорю: «А почему?» — «Ну, в законе ж написано». Получается, мы нарушили закон. Когда-нибудь, может, скажут: «Валентина Ивановна, верните деньги в бюджет, вы неправомерно оказали помощь!» Между прочим, хожу по лезвию бритвы.

— Много придется вернуть?

— Не знаю! Сколько насчитают… Я считаю, иначе нельзя… Унизившись однажды — пришли, да еще раз унизить — отказать. А так хоть тысячу, но все-таки дали. 

Анализ

Это придумала не соцзащита, в нашей стране это — данность. Невозможно оформить человека в социальное учреждение другой области. Невозможно доказать, что он пострадал от мошенничества. Невозможно помочь человеку, руководствуясь стандартами.

Время 24 февраля — 18 апреля

Место Коммунарская участковая больница 

Погружение. Уровень четвертый

Инсайд. Отрывки из дневника

20 апреля

Отчаявшись добиться взаимопонимания между отделами соцзащиты, отправляю факс в Курск: «Русский репортер» просит. Курск немеет. Испугались, объясняет Ленинская соцзащита. Через две недели второй человек в соцзащите Курской области говорит:

— Пришлите документы, и я подпишу путевку.

Ленинская соцзащита отправляет бумаги в Курск. Там не получают. Начинаются и заканчиваются майские праздники. Проходит две недели. Курск разродился директивой: направить Черного Ю.А. в Обоянь. Обоянский интернат — закрытое учреждение для бывших заключенных. Тюрьма на пенсии. Трехметровый забор и полиция на входе. Он там был. 

10 мая

— Мы не можем определить в другой, потому что у него судимость, — непререкаемым тоном сообщает Вадим Викторович из Курска.

— Какая статья, — спрашиваю. — Сидел или условно?

— Статьи не знаю, но информация точная, — говорит он.

— Он три месяца живет в больнице и месяц в рабочем общежитии — никто не жаловался.

— Вот пусть приезжает и докажет, что исправился!

Что и кому должен доказывать человек в 72 года? 

11 мая

— Ты что, Оль! — говорит дядя Юра. — Как бы я три года в народном суде сидел? Народным заседателем! Оговаривают меня. Хочешь, поехали сейчас к нашему участковому. В Горки!

Звоню Валентине Ивановне. Она уверена, что ошибка.

— Вадим Викторович, — набираю я Курск, — у меня в руках справка от участкового Горок Ленинских, — на ходу сочиняю название, — об отсутствии судимости.

— Слушайте, вы достали уже с этим Черным! — раздражается он. — Мы не можем всех в пансионат для ветеранов войны.

— Но у вас шесть интернатов в области. Например, Железногорск.

Железногорск — единственная точка соприкосновения между этим человеком и системой. Пару дней назад он проронил мечтательно: «Вот в Железногорске, я слышал, хорошо. Но там только для горняков…» 

17 мая

Был обычный четверг, и я без особой надежды позвонила в Курск.

— Да мы когда-нибудь увидим этого Черного? — возмутился Вадим Викторович. — Я уже две недели назад подписал ему путевку в Железногорск! 

3 июня

— Что, сегодня поедем? — спрашивает дядя Юра. — А может, я здесь останусь?..

Звать за стол больных он отказывается, нынешняя его семья — в белых халатах. Улыбаются, грустят, напутствуют, травят душу.

— Куда же ты поедешь!

— Ю-у-ур, ты к нам приезжай!

— Убегу! — легко соглашается он.

— И хоть он по фамилии Черный, но теперь он как наши халаты — Белый! — Главврач убегает среди чаепития. И возвращается с подарком: туристический нож в оранжевых ножнах — внезапное движение души. Дядя Юра совсем расчувствовался, со слезами на глазах.

— Нож подарил — значит, уважает…

Слезы на глазах у сестер, и одна даже ушла, чтоб не смот­реть. 

Прошу Валентину Ивановну прокатить нас в Горки за пенсией и обратно на ее служебной машине. Жара, пробки — его укачивает, он хватается за сердце. Останавливаем машину, все торты и абрикосы вылетают у него обратно. Через полтора часа мы привозим в Горки полутруп — дядя Юра стал серого цвета.

На огромном щите над дорогой рекламный щит: «Прямо в мозг!»

— ПРЯМО В МОРГ! — мерещится дяде Юре.

Я иду к медсестрам — спросить, можно ли остаться до завтра. Нет, говорят они, он уже выписан. Можно позвонить главврачу, он разрешит. Но дядя Юра уже все решил для себя сам… 

На перроне нас ждет Оксана, фотограф «РР». Электронные билеты. Полупьяный дядя Юра удивляется, до чего техника дошла.

— Мы в купе едем? — радуется он в первый раз за вечер. — Я на охоту все время в купе ездил. У меня же с собой ружье, патроны! В плацкарте нельзя!

Откидные спинки, хорошее белье, телевизор, кондиционер.

— Я в таком никогда не ездил!

Мы откидываем спинку дивана — там заправленная постель. Дядя Юра складывает руки на груди, как Ленин в мавзолее.

4 июня

Семь утра. Быстрый завтрак. С вещами на выход — Курск. Дядя Юра выходит вперед, и когда я, собрав вещи, выглядываю на перрон (не убежал?), вижу его в счастливом расположении духа:

— Ты что, Оль! Здесь даже воздух мне родной! 

— Выйдите и ждите, вас позовут, — лязгнула зубами женщина с высокой прической.

Я вышла, сразу почувствовав себя чужой. Вдруг сейчас ничего не выйдет? Эта женщина из кабинета говорит с секретарем:

— Они что, сами его приперли?

Нет-нет-нет, это не про нас! НЕ МОЖЕТ ЖЕ ОНА ГОВОРИТЬ ТАКИЕ ВЕЩИ ПРИ НАС. Нам разрешили войти.

— Вы были в Обояни, — начала эта, с прической.

— Да, — поскучнел дядя Юра, — был…

— Почему вы оттуда сбежали?

— Я не сбегал, я заявление написал.

— Как с вами трудно, товарищ Юрий Исакович Черный! — взрывается Вадим Викторович, обещавший «все в один день».

Паника. Набираю доктора Сатарова.

— Откуда я знаю, что это главврач, — говорит Вадим Викторович, но все-таки берет трубку.

— Какая назойливая дама! — цедит Прическа.

То есть в их понимании это ненормально, когда журналист занимается чьей-то судьбой.

— Людмила Александровна, — говорит вдруг Вадим Викторович, — пусть люди едут и не теряют времени. 

Железногорск.  Проходная под наблюдением единственной женщины. Она поднимает глаза от кроссворда и улыбается.

Дом ветеранов снаружи похож на дом отдыха: длинные балконы и угловой силуэт.  Нас встречают директор и главврач — это VIP-встреча.

— Я только утром узнал о вашем приезде, — обескуражен директор.

Он широко раскидывает руки и становится похож на директора детского лагеря, кем, собственно, и был пару лет назад.

Дела: документы, осмотр врача. Две недели дядя Юра будет жить один и общаться только с врачами — карантин. Он вешает календарик на стену своей комнаты, шляпу в шкаф и оборачивается довольный.

— Болтается! — показывает на кран умывальника, осмотрев комнату по-хозяйски. 

У нас не хватает кое-каких справок. Их разрешили привезти потом. Но если бы дядя Юра или любой другой 72-летний человек приехал без справок сам, заверения бы не помогли. Почти достигнув цели, можно легко потерять все. 

5 июня

На сцене восемь бабушек в одинаковых блузках. Их попросили задержаться — сейчас будут снимать. И как только дядя Юра своей разболтанной походкой входит в зал, грохает хор:

— Я ТЕБЯ ТАК ДОЛГО ЖДАЛА-А-А! Я ТЕБЕ ВЕСНОЮ БЫЛА-А-А! ОТЗВЕНЕЛА ИВОЛГИ ТРЕ-Е-ЕЛЬ! У ТЕБЯ ДРУГАЯ ТЕПЕРЬ! 

Здесь бы самое время поставить точку. Для этого есть много оснований. Ну, например, тогда получается хеппи-энд: его ждали именно здесь, пусть он будет счастлив и обретет свое место. Но ведь это не так.

О чем он думает, сидя между директором и главврачом? Прикидывает, свободный ли выход через проходную, где дыры в заборе и если что — как сбежать?

Потом этот момент затеряется в повседневности. Дяде Юре не понравится сосед по комнате, он захочет другой жизни, затоскует.

Но это — его жизнь. В ней еще рано ставить точку. А в единоборстве с системой мы победили. По крайней мере мне так кажется. Сейчас. 

Время 25 марта — 4 июня

Место дом ветеранов, Железногорск.

Юрий Исакович Черный Родился в городе Льгове Курской области в 1938 году. В 16 лет с матерью переехал в Горки Ленинские, где жил до тех пор, пока пять лет назад не потерял квартиру, поддавшись обработке жилищных мошенников. Работал сантехником, был народным заседателем в суде, вел кружок спортивной стрельбы при ДОСААФ, охотник, рыбак. Детей нет.

У партнеров

    Реклама