Реальный бродяга

Рассказ
Москва, 02.08.2012
«Русский репортер» №30-31 (260)

Фото: Федор Савинцев для «РР»

Он заехал в самом конце зимы. Или, может, в марте.

В тюрьме лучше не следить за календарем. Дни и месяцы похожи, время летит быстро — зачем подгонять?

Он заехал — и уже на третьи сутки всем надоел.

Его звали Заза. Родом из Осетии. Первостатейный отброс общества, можно делать чучело и выставлять в музее: «Мелкий уголовник эпохи расцвета дикого капитализма». На воле жил так: прилично одетый, сидел целыми днями в «Макдоналдсе» и ждал момента вытащить кошелек из дамской сумочки. Разжившись деньгами, покупал героин, отдыхал, брился — и начинал сначала.

При тоталитарном режиме с такими не церемонились. В крупные города вообще не пускали, а когда ловили, сразу отправляли в тундру и тайгу лет на пять. Однако в новой свободной России ушлым ребятам дали волю, и ушлые десятками тысяч рванули в Москву, ибо тут кошельки у граждан были заполнены до отказа.

На седьмой день мне захотелось увидеть его маму. Хотя бы фотографию. Что за женщина изловчилась родить такое? Кто переносит из колена в колено столь специфический генный набор?

Непосредственно под нами, этажом ниже, сидели больные СПИДом, целая отдельная камера, там у Зазы нашлись приятели. Заза развил бурную деятельность. Иглы, шприцы и белый порошок еженощно путешествовали сверху вниз и обратно: по «дороге», из окна в окно, меж решеток и «ресничек», в крепкой веревочной петле.

Он запрыгивал на решку, вцеплялся в прутья длинными, как у всех карманников, пальцами, изгибал худую спину, оборачивался назад и  приказывал:

— Тише в хате!

Разговоры смолкали, и Заза вызывал на разговор корефанов с нижнего этажа. Беседа велась на родном наречии. Я все понимал без перевода. Если друзья соглашались поделиться кайфом, Заза спрыгивал с подоконника счастливый. Если поступал отказ, Заза спрыгивал злой.

В свободное время он ходил по хате и блатовал.

К нам соваться сначала боялся.

Мы держались вчетвером. Один сидел за убийство с особой жестокостью, второй — за вооруженное ограбление, третий — за контрабанду палладия. Четвертым был я, обвиняемый в хищении полутора миллионов долларов. Мы были разные, но придерживались одинаково дикарских взглядов. Мы считали, что хлеб надо делить, врагов — убивать, а женщин — оплодотворять.

Сидевший за убийство в прошлом был кандидатом в сборную Москвы по греко-римской борьбе, сидевший за контрабанду имел высшее техническое образование, я когда-то грыз науки аж в Московском государственном университете. Один бог знает, почему мы не стали учеными, инженерами и атлетами. Но нам было по двадцать пять — двадцать восемь, мы верили, что отсидим и наверстаем. Эта вера была крепка.

В девяносто девятом году уже было понятно, что в России все крепко. Много лет страна шаталась. Грохотали и воняли мазутом войны. Аферисты с физиономиями спивающихся мастурбаторов создавали грандиозные финансовые пирамиды. Бесшумные барыги в роговых очках скупали нефтяные поля и алюминиевые рудники. Президент жестко бухал. В редакциях газет гремели взрывы.

Все шло к развалу — но вдруг не развалилось, кое-как наладилось, задышало и запыхтело. То ли нефть подорожала, то ли народ понял, что лучше быть живу, чем подохнуть. Мы — сутулые, коричневые обитатели следственной тюрьмы — ловили новости с воли и понимали: не будет развала! Не будет разгула преступности. Чтобы выжить и накормить семьи, теперь не нужны ножи, автоматы и бицепсы. Нужны знания и мозги.

Зазу мы сначала не воспринимали всерьез. Ты кто? Крадун? Тюрьма — твой дом? Очень хорошо, будь как дома. Иди и займись чем-нибудь. Хочешь отдельную шконку? Это невозможно, люди спят в четыре смены. Тут ни у кого нет отдельной шконки. У меня тоже. И я вообще не сплю. Хлопот немерено. Отвечаю за общий груз. Девять килограммов чая, одиннадцать килограммов карамельных конфет и сто девяносто пачек сигарет. Наша камера отправляет грев на соседний корпус, старикам, они сидят всю жизнь, некоторые по тридцать лет; «особняки», или «особисты», — особый режим, самый страшный; за многие годы организмы стариков переродились и не умеют принимать ничего, кроме чая, конфет и курева. Еще мы гоним грев на женское отделение — бабам с грудными детьми, «мамкам»: постельное белье, футболки, полотенца. Есть и другие места, куда идет от нас посильная помощь. И это, брат, только часть движения, только общий ход, а есть еще воровской ход, про который я еще не с каждым говорить буду…

Когда Заза пришел в первый раз, мы ему сразу это все обрисовали и отправили восвояси — и еще напомнили, что он, профессиональный преступник, ни разу не принес ни рубля. На героин есть, а на воровскую потребность нет… Такие движения не красят порядочного арестанта… А ведь сказано: где людское — там и воровское… Все в таком духе.

Но он не внял. Молодой, крепкий, с некрасивым, но энергичным лицом. Хорошие белые зубы. Все же он отличался от большинства в лучшую сторону. Более активный и выносливый, более умелый в адаптации. Сам я привыкал к общей камере месяц, переболел и покрылся язвами, а этот спустя десять дней и зубную щетку раздобыл, и тапочки почти новые.

Я смотрел вглубь хаты и видел, как его твердый взгляд шарит по лицам.

Прошло еще время. Заза сделался угрюм. Думаю, при аресте он протащил с собой в тюрьму какие-то деньги и постепенно тратил их на героин, пока все не потратил. Новых денег не предвиделось, чая у него не было, сигарет в обрез, да и те скверные.

Я видел, как он боролся. За месяц оброс, бродил неприлично лохматый, потом попросил мужиков — те побрили его. С голым черепом Заза стал похож на эпизодического персонажа из сериала про благородного грузинского разбойника Дато Туташхиа.

Обычно сидел на краю лавки, стиснутый плечами сокамерников, курил одну за одной, весь в поту, мрачный, но не удрученный. С кривой улыбкой сидел, жестоко и матерно пересмеиваясь с окружающими. Воля у него была, да. Хотел жить, хотел наслаждаться.

Потом совсем перестал смеяться и шутить. Стал выходить на прогулку. И даже однажды отжался раз десять от цементного пола. Но героин был сильнее Зазы.

В тюрьме говорят: где героин, там и блядство.

Тихий арестант Степа пожаловался, что Заза назвал его чертом. Заза потребовал назвать очевидцев события. Степа очевидцев не нашел. Заза получил со Степы: нанес удар кулаком в грудь.

Еще более тихий арестант Рахмон Рахмонов, по профессии повар, по убеждениям талиб, сказал, что Заза толкнул его ногой. Заза отрицал. Пообещал устроить масштабное разбирательство и отписать смотрящему за централом. К счастью, в ту же ночь Рахмон уехал на суд и не вернулся: освободили.

Арестант Феофан проиграл Зазе в карты внушительную сумму, наличных не нашел, отдал долг трусами, бритвенными станками и мылом. Заза был очень недоволен, громко ругался на двух языках, ему сделали замечание, он не успокоился и заявил, что в хате «все неправильно».

К концу марта — или к середине апреля — мы от него устали. Но никто ничего не мог поделать. Заза действительно был профессиональный преступник, тюрьма действительно была его домом, и в этой тюрьме, в этой камере бессмысленному наркоману Зазе действительно полагался полный набор всех благ, включая персональную шконку и шерстяное одеяло. Воровская постанова везде одинакова. Увы, она не предусматривает существования в условиях крайней тесноты.

Увы, слишком много юношей приезжали в те годы в Москву из южных городков, чтобы вытаскивать кошельки у московских женщин, и все эти смелые юноши думали, что их не поймают, а если поймают, в тюрьме им будут приносить тапочки и намазывать желтое масло на белый хлеб.

Он расхаживал, искусно вращая в пальцах сделанные из хлеба четки, и однажды устроил истерику: продекламировал, что его брат — подельник вора, что сам он с двенадцати лет ворует, что живет кристальной жизнью, строго по понятиям, что в хате держат масть гнилые коммерсанты, а реальные бродяги девятый хер без соли доедают.

В тот же день пластиковый шприц Зазы прохудился от частого кипячения, несчастный Заза пытался разогреть край шприца над пламенем зажигалки и заклеить дыру. Едва не устроил пожар. Вся хата заполнилась едким дымом, спящие проснулись от удушья и вони. Впрочем, многие не удивились. Как правило, у реальных бродяг, живущих кристальной жизнью, руки растут из задницы, ни один не умеет зашить дыру в наволочке, ни один не способен отремонтировать кипятильник.

Запах жженого полиэтилена держался долго.

Мы собрались вчетвером, позвали Зазу, задернулись тряпками и сказали:

— Заза, ты все время делаешь кипеж. Ты скандалист.

— Заза, брат! Ты привлекаешь внимание. Через нашу хату идет такой движняк, что мы не можем рисковать.

— Угомонись немного, Заза. Будь потише. Все то же самое, только потише.

— Это просьба, Заза.

— Если чем-то недоволен, пиши кому хочешь.

— Более того, мы тебе можем прямо сейчас дать телефон: звони любому авторитету и любому вору — мы ответим…

Заза сверкнул глазами.

Телефоны были строго запрещены. Свой аппарат мы тщательно прятали. Но раз в два месяца охрана производила большой шмон и находила тайник. Приходилось опять собирать деньги и организовывать доставку с воли.

Заза посмотрел на телефон, но в руки не взял. Наверняка он имел влиятельных криминальных друзей, но, увы, не помнил их номеров.

— Звонить не буду, — сказал он. — Отпишу.

— Отписывай.

— А ты мне не укажешь.

— Надо будет — и укажу, и на жопу посажу.

— Посмотрим.

— Увидим.

С тем он и ушел.

Мы посоветовались, и я написал заявление: потребовал вывести к доктору. Утром следующего дня страдающий от жестокого похмелья вертухай завел меня в медицинский кабинет, и там я тихо попросил врача устроить мне встречу с кумом.

Врач не удивился. Я проделал всем известный маневр. Нельзя просто подойти к кормушке и потребовать встречи с оперативным работником. Сокамерники не поймут. Зачем тебе кум? Что ты желаешь ему сообщить? Может, ты на него работаешь?

Я не был осведомителем. Стукачей вербуют из числа недовольных, я не принадлежал к их числу. Все это игра, цирк для впечатлительных дураков. В каждой камере есть осведомители — но о чем они осведомляют тюремную администрацию? Деньги запрещены, но они есть у всех. Наркотики строго запрещены, но по тюрьме гуляют килограммы героина, метадона, опиума и гашиша. Азартны е игры запрещены, но у каждого реального бродяги в кармане лежит колода искусно сделанных самодельных карт. При каждом шмоне запрет изымается центнерами, а спустя неделю арестанты снова шпилят и ширяются.

За мной прислали незнакомого мне молодого сержанта. Новое камуфло туго обтягивало его сильные плечи, весь он был тугой и сильный, еще не провонявший, еще румяный, и ему, может быть, даже нравилась его работа.

Долго вели — вверх, вниз, через решетки и тяжелые двери, по коридорам с пыльными ковровыми дорожками.

…Стол кума был знаменит на весь централ. Под стеклом на этом столе лежали фотографии самых активных и опасных негодяев нашей тюрьмы. Воры, авторитеты, убийцы — все оголтелые и отпетые, все конченые и отмороженные смотрели из-под локтей моего собеседника. Было множество групповых тюремных снимков: полуголые татуированные сидят тесно за чифиром или даже за водкой на фоне огромного растянутого полотенца или простыни с каким-нибудь эффектным принтом (обычно это тигриная морда). Изучая на досуге лица и комбинации лиц, кум понимал, кто чей «братан» или «близкий».

Оперативники следственной тюрьмы не бегают с ключами по коридорам и не водят грязные вшивые толпы подследственных в еженедельную баню. Оперативники — их называли кумовьями еще при Сталине — изучают уголовников, как Миклухо-Маклай изучал папуасов. Где берут алкоголь, стафф, наличные? Не замышляют ли побега? Не конфликтуют ли до градуса смертельной вражды?

Два месяца назад у нас на этаже убили арестанта. Не в моей хате, в соседней. Говорят, четверо взяли несчастного за руки и за ноги, подбросили вверх и с размаха грянули об кафельный пол, и так несколько раз, пока наконец не лопнул череп. Говорят, кум был в ярости. Камеру, где произошло убийство, расселили, каждого допросили, многих избили, отобрали весь запрет, включая самый невинный: иголки даже.

— Есть проблема, — сказал я куму.

— Рассказывай, — разрешил он.

— У нас сидит такой Заза. Это имя его. Фамилии не знаю. Но Заза у нас один…

— Я понял, понял, — сказал кум. — Что дальше?

— Уберите его из хаты. Или мы его сломаем.

Кум посмотрел на меня без особого любопытства — так, запомнил на всякий случай — и проехался локтями по бледным лицам подведомственных негодяев. Негодяи скалили коричневые зубы: нам все нипочем!

— «Вы» — это кто? — спросил кум.

— Сам знаешь.

— Это все?

Я кивнул. Меня вывели.

Врач дал мне несколько пачек бинта и банку заживляющей мази, хотя я его не просил. Мазь нужна летом, когда все гниют, когда вши, а зимой и весной арестанта только чесотка мучает.

Утром следующего дня выводной через отверстый люк кормушки выкрикнул четырехсложную фамилию Зазы. Тот не поверил, пошел переспрашивать, вернулся расстроенный.

— С вещами заказали!

— Странно, — сказал Зазе тот, кто сидел за контрабанду палладия. — Давай денег дадим! Выкупим тебя.

— Благодарю, — гордо ответил Заза. — Обойдусь.

И пошел искать свои ботинки, но не нашел и в неизвестное будущее отправился в шортах и тапочках.

Он попал на четвертый этаж, в сто тридцать пятую хату. Его ботинки мы потом обнаружили и пытались переслать владельцу по «дороге», но каблуки не пролезли через решку.

Я его встретил в автозаке через месяц, в разгар весны.

В автозаке кого только не встретишь. Каждое утро из тюрьмы выезжают около тысячи мрачных и провонявших никотином злодеев. В суды, в прокуратуры, в следственные управления и следственные комитеты, в казенные дома разнообразных функций и названий. Вечером всех возвращают назад. Большинство видят друг друга первый и последний раз.

Машину качало, со всех сторон в меня упирались локти и плечи соседей, в отсек на восемь мест забили двадцать тел, некоторые сидели на коленях у других, а двое висели под углом пятьдесят градусов, упираясь руками, ногами и твердокаменными арестантскими задницами.

В двух местах боковая стена кузова имела дырки, каждая не более миллиметра-двух, оттуда проникало забортное свечение свободы, и прижатый ко мне человек, удобно и чисто одетый, сухой, улыбающийся, отодвинул соседей и приник глазом к отверстию. Оранжевая спица света воткнулась в его темный зрачок.

— Солнце! — вскричал он с угрюмым восторгом и повернулся ко всем.

Но его радость никто не разделил.

— Как ты, Заза? — спросил я.

Он узнал меня. Дернул щекой и ответил с презрением:

— Нормально. А ты?

— Отлично.

— Сидишь там же?

Я кивнул.

Заза помолчал несколько мгновений и сообщил:

— Имей в виду… Те вопросы, что я поднимал в вашей хате… Я их еще подниму.

На угрозы положено реагировать добрейшей, ласковейшей улыбкой: велкам, братан!

— В любое время, — сказал я. — В любое время, Заза.

Он выглядел отлично. Перемещение из одной камеры в другую явно пошло ему на пользу. Видимо, прибился к своим. Научился жить. Еду, одежду, стафф — все раздобыл. В стос выиграл или выпросил «по-братски» у какого-нибудь двадцатилетнего дурака, пойманного за кражу автомагнитолы.

В разных хатах разные люди живут, в нашей камере у Зазы не получилось, а на новом месте бог воров явил свою милость к похитителю сумочек.

Он улыбнулся ответно. Ловкий, уверенный, собранный, жующий жвачку. Со стороны мы, наверное, были похожи на старых товарищей.

Больше мы с ним не говорили, хотя были прижаты грудь в грудь.

Его вывели через час. В Савеловском суде.

Когда за его спиной лязгнул дверной замок и мы опять оказались в полумраке, кто-то дернул меня за штанину и произнес:

— Слышь, друг. Ты об него особо не трись. Он на первом этаже сидит. В спидовой хате.

Через шесть лет я его встретил в Москве, на Крестьянской Заставе, в редкой толпе в девять часов вечера. Он подошел ко мне и текучим движением руки — локоть прижат — вынул из кармана черных штанов дорогой мобильный телефон.

— Не нужен? — спросил он. — Вообще новый! С документами.

Я коротко махнул рукой: нет.

Заза меня не узнал.

Он был потрепан и сед, однако на драйве. Глаза слегка ввалились, но глядели неглупо и с вызовом.

Он почти не изменился: героиновые наркоманы с годами частично мумифицируются. Может быть, он даже издавал шуршание при ходьбе, но в общем остался самим собой, и до старости его было далеко.

Умирать от вируса иммунодефицита он явно не собирался.

Я его пожалел. Не знаю почему. Просто стало очень жаль человека — и все. Не до слез жаль — по таким не плачут, но все же очень жаль.

Я спешил, говорить нам было не о чем, и приступ жалости длился от силы полминуты. Не вступив в разговор и никак себя не выдав, я отвернулся и пошел своей дорогой.

Последняя мысль была неновая: «Бог с ним!»

Литературное кредо

Русская литература в общемировом контексте очень провинциальна. Это ее главный недостаток.

Пираты в Сети — пусть воруют, черт с ними. В конце концов, важнее написать, создать. А дальше книга живет своей жизнью. Самое лучшее, что можно сделать, — забыть о ней и делать другую. Лучшую. Искусство принадлежит народу. Если я буду бегать за пиратами с бейсбольной битой, у меня не останется времени жить.

Должна ли литература приносить писателю прибыль? Нет. Может приносить, может не приносить. Это зависит от желания и усилий самого писателя. У каждого из нас свои представления об успехе и материальном достатке.

Литературные ориентиры: Пушкин, Достоевский, Хемингуэй, Лимонов, Стругацкие.

Сомневаюсь, что спустя сто лет я попаду в учебники. Количество информации возрастает лавинообразно. Наша культура оставит после себя архивы социальных сетей с миллиардами фотографий младенцев, кошек и собак. Спустя сто лет сами учебники канут в прошлое. Информационное поле будет содержать тысячи альтернативных учебников, и память о нас будет погребена под огромным слоем перекрестных ссылок. Появятся новые, высокотехнологичные и актуальнейшие виды искусств. Мы устареем, как паровые машины. Нас оцифруют, проиллюстрируют, экранизируют и забудут.

Русская литература — это система, производящая чистое вещество жизни. Пусть так будет и дальше.

Андрей Рубанов

Факты

Родился в Московской области в 1969 году в семье учителей. Учился на журфаке МГУ, в начале 90-х занимался предпринимательской деятельностью. С 1996 по 1999 год отбывал тюремное заключение по обвинению в мошенничестве и финансовых махинациях. С 2000 по 2001-й работал в Грозном в должности пресс-секретаря замглавы администрации Чеченской Республики Бислана Гантамирова. Сейчас живет в Москве.

Творчество

Роман «Сажайте, и вырастет» о своем тюремном опыте Рубанов выпустил в 2005 году за свой счет. Обычно самиздатовские книги не доходят до широкого читателя, но рубановский роман получил блестящую критику и вскоре был переиздан уже за счет издательства. Большинство книг Рубанова — «жесткая» проза, основанная на его личном опыте. Помимо дебютного романа, в этом духе написаны, к примеру, «Великая мечта», «Йод», сборники рассказов «Тоже родина» и «Стыдные подвиги». Кроме того, Рубанов выпустил три романа в жанре социальной фантастики: «Хлорофилия», «Живая земля» и «Боги богов».

Кроме литературы

По-прежнему занимается бизнесом. Пишет сценарий для кино.

Новости партнеров

Реклама