Геи, учителя и профсоюзы

Тренды
Москва, 07.02.2013
«Русский репортер» №5 (283)

Начну с глобального вопроса: зачем нужна школа? Предполагаю, что на него существует сотня ответов. Например: школа необходима, чтобы все знали формулу квадратного трехчлена, чтобы дети были под присмотром, чтобы у мальчиков была возможность влюбляться в девочек… И так далее. Среди всех этих ответов мне кажется очень важным вот какой: школа нужна, чтобы люди могли научиться принимать решения.

Решения бывают разные. На ком жениться: на Маше или на Оле? Куда поступать: в Вышку или в МГУ? Где работать: в «Газпроме» или в Гринписе? Это тяжело, но выдержать можно. Тут еще бывают компромиссы: в «Газпроме» зарабатывать деньги, а в Гринписе трудиться волонтером по выходным. Но самые страшные решения — это когда обе альтернативы одинаково противны. Налево пойдешь — подлецом станешь, направо пойдешь — в подонка превратишься. И на компромисс шансов нет. Вот и решай…

Теперь я перейду к локальному поводу. Всю прошлую неделю в интернете обсуждали историю Ильи Колмановского — биолога, научного журналиста и учителя в лицее «Вторая школа». Пересказываю кратко. Колмановский участвовал в пикете у Госдумы против антигейского закона. Сам он геем не является и руководствовался сугубо гражданско-научными чувствами. Вскоре в школу, где он по совместительству работал учителем биологии, пришла анонимка: что это вы у себя педагога держите, который педерастию пропагандирует?! Директор сначала заявил, что увольняет Илью, чем вызвал массовое возмущение. Потом тот же директор заявил, что Колмановского увольнять не собирается, чем вызвал массовые дискуссии.

У меня нет желания комментировать ни проблему геев (хотя Дума, похоже, сошла с ума окончательно), ни личность Колмановского (знаю, что он очень крутой научный журналист, я порой ему завидую), ни моральный облик директора «Второй школы» (говорят, это один из лучших педагогов страны). Я все про то же — про тяжелый выбор.

Так уж получилось, что я стал свидетелем аналогичной ситуации. Учитель истории и обществознания одной из районных школ выступил на митинге оппозиции. Кстати, выступал он разумнее и спокойнее прочих ораторов. Тут же большой образовательный начальник потребовал от директора этой школы, чтобы тот принял репрессивные меры.

Теперь представьте себя на месте этих двоих. Вот вы директор школы, весь такой интеллигентный и независимый. Вы прочитали много хороших книжек. И тут от вас требуют уволить хорошего учителя только за то, что он высказал свою точку зрения на каком-то митинге. Из педагога нужно превратиться в жандарма. Это подло. Как потом смотреть в глаза ученикам, коллегам и самому себе?

А если не увольнять? Тогда уволят тебя. Наши законы устроены замечательно — согласно Трудовому кодексу, местный начальник может вышвырнуть из школы ее директора, даже не объясняя причин: «Ты что, королем себя возомнил?! Я корону-то с тебя сниму!» И что тогда будет с учителями и учениками? Тебе удалось за несколько лет превратить убогую районку в продвинутое учебное заведение, причем вместе со школой выходят на новый уровень и «районные» дети. И что, все это бросить на произвол судьбы? Как потом смотреть в глаза ученикам, коллегам и самому себе?

Теперь поставьте себя на место учителя. Тебе предлагают уйти из школы тихо, по собственному желанию, без огласки. Но ты же на своих уроках учил ребят достоинству и свободе. Ты рассказывал им про академика Сахарова и Махатму Ганди, про российских диссидентов и французское Сопротивление. А сам будешь довольствоваться пошлой поговоркой про сор и избу? Это нечестно. Учитель не имеет права обманывать. Может, тогда устроить публичный бунт, как тот же Колмановский. Но тогда ты ударишь по директору, а через него по той же сотне детей. Ты гордо уйдешь, а они останутся. Учитель не имеет права предавать.

Учитель-оппозиционер ушел по-тихому. Собственно, поэтому я не называю ни его имени, ни номера школы. Подозреваю, что подобные ситуации происходят довольно часто. Профессия учителя становится точкой жесткого пересечения двух ценностных миров. С одной стороны, педагоги — это творческая интеллигенция с ее бунтарством и метаниями. С другой — они жестко встроены в вертикаль власти, фактически являясь подчиненными у длинной цепочки чиновников. Приходится принимать решения. Самые страшные.

Разговор о таких решениях вызывает у меня почти физическую боль. Дело в том, что мне тоже пришлось делать выбор. Была теоретическая возможность занять место этого уволенного учителя-оппозиционера. С одной стороны, это правильно: у ребят на носу ЕГЭ и ГИА, если и менять учителя посреди года, то лучше на кого-то знакомого. Роза, Артем, Костя, Камран, Настя… — мы уже привыкли друг к другу. Нельзя же их бросать. К тому же я полагал (уж простите за самоуверенность), что могу вдохнуть жизнь в неуклюжий курс обществознания, который втюхивают российским школьникам.

Но тут из позабытого словаря всплывает словечко «штрейкбрехер». В былые времена занять место уволенного оппозиционера считалось величайшим позором. Из тех же времен вылезают высокопарные: Честь, Достоинство, Солидарность и т. д. Как, позабыв об этом, можно вести урок обществознания?! Как смотреть в глаза все тем же Розе, Артему, Дане, Гургену, Ире…?!

Мне как-то удалось уклониться от этого выбора. Сейчас немножко стыдно. Я так и не научился принимать столь болезненные решения. Наверное, плохо учили в школе.

У партнеров

    Реклама