Старики и их место

Культура
Москва, 21.02.2013
«Русский репортер» №7 (285)

Подруга жалуется: купила маме новую квартиру с новой мебелью, сделала там ремонт — а мама перевезла туда все старое барахло.

— А что ты хочешь! — говорит моя мама, когда я пересказываю ей эту историю.— Мы всю жизнь работали, все это покупали. А вам лишь бы все повыбрасывать!

При уборке на маминой кухне мне не дают выбросить даже искореженную временем разделочную доску. У меня нехорошее подозрение, что доска старше меня. Аргумент, что она вредна для здоровья и резать на ней ничего нельзя, мамой отметается:

— А я и не режу, я ее приспособила, чтобы класть на нее лопаточку, когда жарю!

Так же мама реагирует на поломку пожилой микроволновой печи. На мое рассуждение, что вещи сегодня не предназначены для такого долгого служения, как доска, мама начинает закипать. Я рассуждаю о мире быстрых ценностей, новых гаджетов, недолговечной мебели и бытовой техники в контексте технического прогресса.

— А я ее еще починю! — говорит мама.

В это я верю с трудом. Скорее всего, печь станет почетным пьедесталом для батареи поживших пластиковых стаканов, которые мама также выбросить отказывается емким словом «оставь».

Дальше она начинает эпический монолог о постаревших подругах:

— Тетя Леля поехала же жить в Голландию, дочка заставила две квартиры продать, там открыла какую-то балетную студию, ну черт-те что! А Леля пожила там с ней в одной квартире, смотрю — вернулась. Я спрашиваю: Леля, что такое? А, видно, не очень там с дочкой жить. А тете Вале дочка говорит: мама, зачем тебе ездить в Египет отдыхать? Ты на похороны собирай, ну представляешь?

Я пока не вписываюсь в вереницу вероломных детей, но все равно в мамином монологе чувствуется горечь: все, кто были красивыми, умными, сильными женщинами, старшими научными сотрудниками, педагогами, а некоторые даже профессорами, теперь на пенсии, стареют, болеют и безропотно принимают дочернюю неблагодарность.

— Иди хоть коту еды купи, — переключается-таки мама на критику моей личности. — А то совсем на меня все повесила. Я еле до магазина дохожу по этому гололеду.

Я проверяю «контрольные» актеров-студентов Школы-студии МХАТ с курса режиссера Виктора Рыжакова. Предмет нашего документального изучения — старики. Пожилые люди. Возрастной ценз — не ниже 70 лет. Студент говорит:

— Ну, у меня помладше, но она правда очень-очень плохо выглядит!

Спрашиваю, насколько помладше. Выясняется — 39 лет. Восемнадцатилетние еще не очень ориентируются в возрасте.

Хотя что такое старость: возраст или сознание? Или образ жизни? В средневековой Европе старость — уродство, порок, социальный балласт. На Востоке — мудрость, уважение и все такое. А у нас?

На уроках у нас висит доска с заданиями по группам: «Плюшкины и их вещи», «Разговоры о лекарствах, болезнях и поликлиниках», «Как старики пользуются гаджетами», «Дача и семена», «Дети и их вероломство», «Соседи», «Политика и жалобы на государство», наконец «Моя судьба». Часто зарифмованная с судьбой страны, с войной, Сталиным, репрессиями, голодом, полетами в космос, Хрущевым, застоем и новыми временами.

Студенты учатся расспрашивать пожилых людей так, чтобы сквозь их личную историю видны были детали истории общественной и бытовой.

— Война, конечно, тяжелая была. Есть нечего было. Помню, мама сварила мне манную кашу и взбила ее, и я ее кушаю и говорю: «Мама, какая же это вкусная вещь — манная каша!»

При уборке на маминой кухне мне не дают выбросить даже искореженную временем разделочную доску. У меня нехорошее подозрение, что доска старше меня

— Жили, а рядом зона была, ну, архипелаг ГУЛАГ. Мы когда мимо проходили — «Ну-ка, пацан, иди сюда, сбегай в магазинчик, купи это, а себе конфетку купишь». Ну и бежишь...

— Как можно быть недовольным своей жизнью? Меня вот хватил инфаркт в 1979 году, и то я сбежал на Байконур и занимался «Буранами». И еще проработал до 2006 года!

Часто большая история страны возникает в воспоминаниях обычного человека, свидетеля. Из таких рассказов можно сделать альтернативный учебник истории.

— Я выгнала козу на площадь, смотрю — на школе имени Ворошилова развевается красное знамя. А это они специально повесили несколько флагов — было 7 ноября — и написали «заминировано». И вот немцы крутились вокруг этого, минеров вызывали, а никакой мины и не было. Потом нашелся предатель, выдали их. Большую часть ребят, кому 16–17 лет, арестовали и пытали. Бедненькие, они такие муки перенесли. Ну и  зима, мы увидели, что их в шурф везут — первую партию, мы выбежали, оделись, стрельба была, а потом тишина. И когда вторую партию повезли, мы под забором легли на снегу и уже видели и слышали, как они кричали — кто «За родину!», кто «Прощай, мама!». И еще несколько дней слышны были стоны, если близко к охране подползти. А они, подпольщики, молодогвардейцы во главе с Кошевым, очень вредничали, воюя с немцами, и биржу труда сожгли со всеми документами. И мы настолько гордились, они были для нас таким примером, мы хотели быть такими же смелыми, не трусить. И я всегда выделялась, когда в институте училась, говорила: я ж из Краснодона. А дети они были — такие, как вы...

В общем, моя уборка на маминой кухне заканчивается экзистенциальным крахом. Зато я теперь знаю историю каждой вещи, которую я бы лично выбросила. Но это пока.

У партнеров

    Реклама