Гроздья гнева

Сцена
Москва, 16.01.2014
«Русский репортер» №1-2 (330)

Террор, простите за банальность, признак большого неблагополучия. Со второй половины позапрошлого века и до революций 1917 года террористы в России атаковали первых лиц и сановников государства. Погибли император, брат другого императора, премьер-министр, немало лиц рангом ниже, но тоже высокопоставленных, и просто частных лиц. А общество жило, более или менее как ни в чем ни бывало. И пришло время, когда террор стал массовым, и продолжалось оно долго.

Впрочем, человеку присуще быть апатичным и пассивным. Редко какое общество действительно встряхнется, проснется, обретет ясное сознание, бодрость, солидарность поверх разделений, и кажется, никогда в истории это не обходилось без потрясений. Для таковых, правда, принято ждать какого-то особо значимого повода, вот как раньше.

Но статус рядовой персоны, обычного человека у нас сильно вырос с XIX века, хотя многим и кажется, что мы влачим жизнь людей забитых и бесправных. Атаки на людей самого простого звания уже сами по себе говорят о том, что они стали немало значить в современном обществе. Террор против простых людей не надо воспринимать как что-то принципиально отличное от террора против первых лиц. В нашем бессословном, демократическом государстве, даже если последнее кажется только названием, все мы одинаковые люди. А число жертв террора в Российской империи и Российской Федерации уже вполне сопоставимо, к сожалению.

Террор расшатывает основу бытия страны. Он действует, если не брать всерьез совсем уж конспирологический бред, абсолютно помимо государства, обнажая в моменты своего злобного торжества бессилие этой огромной блестящей машины. Все звезды на погонах всех генералов разом меркнут во время теракта, и нужны какие-то невероятные усилия, чтобы восстановить их блеск. Сейчас они светят совсем тускло.

Терроризм означает, надо это признать, неизбежность грядущего кризиса. Насилие такого масштаба и такого бесчинства не исчезает в обществе в никуда, не растворяется в нем, не поглощается им, не улетает вовне, его не удается заговорить самыми громкоговорящими властными речами, против него бессильны дежурные меры. Помимо аналогий российских, можно вспомнить иной опыт. Волна террора 60-х годов в США (Джон и Роберт Кеннеди, Мартин Лютер Кинг, жертвы банды Мэнсона), вынесла эту страну к жесточайшему политическому и экономическому кризису 70-х. А вкус горьких плодов терактов 11 сентября 2001 года чуть не весь мир чувствует до сих пор, но особенно ощутим он у нас в Евразии. Америка экспортирует свою проблему — в Афганистан, в Ирак, она как бы направляет символическую взрывную волну вовне.

Эта волна, между тем, если к ней приглядеться, вовсе и не символическая. Насилие порождает насилие, как известно, и это имеет вполне материальную природу. Мы, мы все с вами, мы копим гнев, чтобы не копить отчаяние. Уровень эмоциональной энергии с агрессивным зарядом растет, тем более что ни наше общество, ни наше государство не обладают средствами его снижения. Разве что делать вид, что ничего не происходит, забывать. Но это плохо работает. «Гроздья гнева», по названию одного из романов Джона Стейнбека, наливаются тяжестью. Ох, а русские как никто умеют выращивать такие гроздья.

От прошлого уже никуда не денешься, и оно даст о себе знать, но никуда не денешься и от настоящего. Простых средств решения проблемы нет. Войну, как Штаты, мы в обозримом будущем не начнем. Нам нужно состояние управляемого кризиса, который именуется социально-культурной трансформацией. А то долбанет не по-детски и совсем неуправляемо.

Впрочем, кому это нам? Власти, элите, обществу? Сегодняшняя российская бессубъектность, лишь с одиноким рядовым представителем закона на переднем крае, который гибнет, чтобы другие жили, не дает даже понимания, к кому обращаться. Власть, надо полагать, тоже в растерянности. Ни у кого не хватает сил не то что на трансформацию, а хотя бы на решительное высказывание, которое давало бы надежду. Мобилизация сверху в наше время малоперспективна, а свободная мобилизация граждан, то есть широкая солидарность ради умножения общественных благ и уменьшения насилия, столь же необходима, сколь и кажется сегодня утопией.

Один видный российский социолог, ставший известным на Западе благодаря научной работе о том, что в массовой культуре получило название «бандитского Петербурга» 90-х, заметил как-то, что «по крайней мере страна представляет собой поле редкого социологического эксперимента». Что ж, кто бы ни ставил эти опыты, они, надо сказать, весьма опасны, и в нынешнем виде пора их решительно прекращать.

Новости партнеров

    Реклама