Донбасс: восточный фронт

Сцена
Москва, 27.03.2014
«Русский репортер» №12 (340)
Слова «Крым» и «отрезанный ломоть» все чаще сочетаются даже в речах международных аналитиков. На первый план украинского кризиса теперь выходит вопрос о других русскоязычных регионах страны. Для России рост протестных настроений на юго-востоке Украины — это, конечно, козырь, но и риск. Если надежды местного населения придется оправдывать не только политической поддержкой, но и реальной военной силой, это будет катастрофа. Даже явно пророссийский Донецк не един, в его многонациональном обществе представлено все множество политических течений, а войны, даже «вежливой», не хочет, похоже, никто. Корреспондент «РР» побывала на Донбассе и попыталась понять, как могла бы выглядеть мирная политическая повестка

Фото: Paco Serinelli/Action Press/East News

Под черно-оранжевыми стягами, под российским триколором у памятника Ленину в Донецке каждый день собираются люди. Их немного, но они бурлят предощущением. Они готовы к чему-то, хоть сами не знают пока к чему.

Массовые порядки

Несколько палаток, где собирают пожертвования и подписи за референдум. В одной из них спит молодой человек, его сосед, укутанный капюшоном, поднимает голову, обводит нас мутным взглядом, выпускает облачко агрессии: «Вот это снимать не надо!» и, как улитка, втягивается обратно в капюшон. Народ подходит, ставит подписи и галочки под вариантами ответов. Галочки следуют стройными рядами: русский язык — да, Таможенный союз — да, отказ от вступления в НАТО — да.

Люди на площади уже несколько недель живут в логике войны, они постоянно выискивают провокаторов, впрочем, не очень настойчиво.

— Это провокатор! — тычет в меня пальцем мужик в черной шапке и кожанке. — Я тебя здесь уже видел!

— Нам нужен референдум в первую очередь! — переговариваются на площади. — Хватит этих п…ов кормить!

— Если шахтеры соберутся — закидают касками.

— Так видишь, все к тому. Раскачка идет.

— А почему, знаете? — шепотом вклинивается кто-то. — Потому что все слились. Все — слились!

— Стачкомы не поддерживают, руководство стачкомов легло под новое правительство. И у людей кредиты…

— Да! Глобальная геополитика!

Подножие памятника Ленину обклеено фотографиями погибших беркутовцев, под ними потухшие лампадки, ворох цветов. Через площадь наискосок еще одна кучка цветов — там несколько дней назад во время митинга убили человека. Он был из националистической партии «Свобода», которую возглавляет один из лидеров Майдана Олег Тягнибок. Рядом с цветами четыре пожилые женщины допытываются у милиционера:

— А наши «беркуты» шо, не герои?!

Милиционер что-то терпеливо им отвечает.

— Так убирай отсюда эти цветы! — командует одна бойкая бабушка другой, хватает в охапку цветы и тащит их куда-то в сторону. — Не надо нам их!

Вторая подходит и неуверенно тоже набирает охапку.

— Неси их нашим! — кричит ей третья.

— Не надо, — останавливает их женщина помоложе. — Сорок дней еще не прошло. Батюшка наш говорит: не нужно так делать.

Пожилая женщина наклоняется и возвращает охапку на место. Другая бросает цветы рядом. Разбросанные, они остаются на брусчатке площади.

— Я за кого? Сам за себя, — говорит милиционер. — И в отличие от некоторых, хожу на работу.

Боевые старушки уже нападают на коменданта палаточного лагеря Алексея: почему не защитил народного губернатора Павла Губарева да куда дел Роберта — одного из лидеров протеста, называющего себя заместителем Губарева? Они так яростно наседают, что тот взрывается.

— Я тут, сука, с 23-го числа стою за свои деньги! — кричит он. — Кто такой Роберт, кто такой Губарев?! Откуда они взялись?! Я тот, кто это все организовал, который стоит с первого дня, а они пришли, говна натворили и ушли! Как же меня… эти твари, которым платят деньги и которые меня обсирают! Идите на… туда, где он есть, идите на… к нему!

«Говна натворили» — это он про захваты зданий. А лагерь, который держит комендант, организовали Союз творческой молодежи Донбасса и Коммунистическая партия Украины. Они охраняют памятник Ленину как первое место, на которое могут напасть. И говорят, что предпочитают мирные и законные методы. Еще недавно Алексей был начальником участка на стройке, строил промышленные объекты. Но с 15 февраля стройка встала.

— Заказчики говорят: вы разберитесь там с революцией, а мы пока посмотрим, — говорит он. — Потому что они не знают, кому все это достанется.

— Шо, пацаны, принимайте! — самодовольный толстый тип тянет за собой пухлый, перетянутый веревкой мешок, к мешку прикручены черные очки без стекол — кукольный образ врага.

— Шо это?

— Тарута! С Пролетарского района тяну!

Тарута — новый губернатор Донецкой области, назначенный из Киева. Богач. Уроженец здешних мест. Донецку не нравится, что он его не выбирал.

Палаточный лагерь на площади Ленина — это донецкий майдан. Только люди на этом майдане хотят не на Запад, а на Восток. Где у Киева флаг Евросоюза, там у Донецка флаг России.

— У нас правительство теперь через одного геи, — втолковывает мне глава молодой семьи Андрей. — А вас не смущает, что геям разрешат усыновлять детей? Европа — просто само слово звучит красиво, на самом деле там большие проблемы.

Флаг России для Донбасса — совсем не обычное дело. В марте 2014-го Донецк поднял его впервые. От обиды. «Они нас породили», — говорит Донецк про Киев. Так что российские флаги, овевающие ноги Ленина, — это символ. Вектор развития. Декларация. И неизвестно, куда она заведет. А так-то Донецк тоже против коррупции. И он тоже многонациональный.

По будням город работает, а митингует по выходным. Постоят на площади, пойдут к горсовету, оттуда — на облсовет. Поменяют флаг на российский, покричат и разойдутся. Служба безопасности Украины арестовала лидера протеста Павла Губарева, которого площадь 1 марта избрала народным губернатором. Ходят слухи, что в Киеве его пытали.

— И вот люди теперь не понимают, что делать, — Андрей с женой сидят в «Макдоналдсе» и смотрят оттуда на митинг.

— Это мужской вопрос? Вопрос мятежа?

— Нет, житейский. Как жить.

Воздух пронизан солнечными лучами, к кассам очередь за гамбургерами, а на площади толпа, какая раньше собиралась только на День города. Но с российскими флагами.

— Чтобы это понимать, надо здесь пожить, — говорит друг Андрея Саша. — Со своим дедушкой поговорить и спросить, что он думает о том, что 9 мая хотят отменить и переименовать. Нас пытаются в католицизм склонить, а вера — самое главное для человека. Сейчас все наше молодое поколение морально разложат. Это касается всех семей, у которых есть дети. Мы в ответе за их будущее.

Саша работает на заводе и живет в Макеевке, городке под Донецком. У них тоже есть памятник Ленину. Сегодня там в первый раз был митинг. Выступил мэр, сказал, что он за народ, что 6 апреля будет референдум и народ решит, с кем быть: с Украиной или с Россией. А у соседей сын получил повестку в войска самообороны Украины. Родители ее сожгли. Решили сделать вид, что ничего не было.

Жена Андрея Оля смотрит на часы и начинает собираться:

— Сейчас Царь проснется.

Царю 2 года и 2 месяца.

— А наши оппоненты, — торопится договорить Андрей, — это же люди. Просто им 23 года внушали, что Россия — враг.

Проверки на дорогах

Люди испуганы и готовы обороняться. Вокруг Донецка уже десять блокпостов. Задача — не пропускать военную технику ни сюда, ни отсюда. Склад под Артемовском охраняют 700 безоружных человек. Они полны решимости не дать Киеву вывезти оружие с Донбасса. Это называется «Акция “Останови фашистов!”».

Худенький, продрогший на ветру Заза звонит знакомым активистам, и пока мы их ждем, рассказывает, что работы все равно особо нет, а тут хоть какое-то серьезное и осмысленное действие.

— А как ваше движение называется? Оборона Донбасса?

— Оборона Донбасса, — Заза радостно пробует слово на вкус. — Оборона Донбасса. Сейчас столько движений разных, что… Я стараюсь ничего не говорить. Есть чем городу помочь — вот я и помогаю…

Он не одобряет захватов административных зданий.

— Поломали, залезли в прокуратуру — ай, вай, Махачкала, зашли — никого нету. В тот же день пошли на СБУ — ай, вай, Махачкала, вышел человек: все, уходим, тут никого! Ну не бред?

На Старобешевский пост меня везут двое активистов. Говорят, что помогают мэрии и милиции, патрулируют улицы и охраняют въезды, чтобы под шумок не развалили город. Говорят, что возглавляет их движение обычный мужик, который просто хочет, чтобы был порядок.

Выезжаем на трассу, Сашка достает российский флажок на ломаной пластиковой ножке, прихлопывает его дверью, и дальше мы едем под российским флагом.

— Сегодня на трассе за нами пять машин увязалось, мы остановились и раздали всем флажки, — говорит Ромка. — Пусть Путин посмотрит, как тут много людей за него.

— А почему вы за Путина?

— Если б вы в этом городе пожили, вы б тоже сказали: хочу к Путину. Вы знаете, что у нас, если будешь с украинским флажком ехать, могут разбить машину? — оживляется Сашка. — Простые, обычные жители!

Поселок Старобешево — райцентр под Донецком. От него до российской границы 50 км. Возле кирпичного поста ГАИ одна милицейская машина, гаишники из нее даже не выходят. На столбе у поста российский флажок и объявление: «Всем желающим остаться на дежурство записываться у командира». Подпись: «Администрация». Чуть дальше у обочины два десятка человек в светоотражающих жилетах. В бочке горит огонь, под навесом вода, кофе, чай, бутерброды, конфеты. Проезжая мимо, одни водители останавливаются и оставляют продукты и воду, другие, наоборот, заказывают, как в придорожном кафе: «Девушка, два кофе, пожалуйста!» Девушек здесь аж четыре. В атмосфере радостное возбуждение.

— А вы что думали, это мы самостоятельно? Нет, мы рядом с постом ГАИ! — гордится 19-летний Ванька. Он тут «отвечает на все вопросы».

— Охраняете милицию?

— Нет, не милицию. Просто рядом стоим.

— А зачем?

— Чтобы не допустить.

Подъезжают две грузовые машины. Из первой сгружают деревянные палеты и складывают их в два ряда в человеческий рост. Из второй — автомобильные покрышки. Ванька объявляет, что сейчас ими будут перекрывать одну полосу: так легче останавливать машины на проверку.

— Зачем это все? — переживает немолодая женщина в меховой беретке и ярком бордовом пальто. — Вот вам это нравится? Мне нет.

Валентина живет в Старобешеве, первый дом от дороги. Пришла посмотреть, что тут происходит.

— Ну, наверное ж, разрешила администрация? — с сомнением спрашивает она. — Или как? Я вообще не понимаю. Это што, самозахват или шо?

— Пойдемте посмотрим палатки! — кричит ей звонкая девочка.

— Это шо, вы ночуете там?.. Самое главное, шо весело. Молодежь! — утешается Валентина и замолкает, качая головой.

Но надолго ее терпения не хватает.

— Это бардак называется. Наш поселок к этому не привык. Завтра день рождения у моей дочери, 35 лет. И шо вот это — дрожать всю ночь?

Машины с шумом проезжают мимо.

— Мы хочем мира и здоровья, больше ничего. Тут кого только нет: и армяны, и грузины, и азербайджанцы, и немцы, и чехословаки, и греки, и украинцы, и русские. Я сама хохлушка, из Волыни, в 15 лет приехала, меня же приняли хорошо, в 17 замуж вышла. Шо я буду считать, что они плохие люди?

Валентина наблюдает за муравьиной работой блокпоста, застыв, как изваяние.

— Мой муж, когда приехал, по-русски говорить не умел — ничего, научился. Пусть хоть на любом языке говорят, мы всех понимаем… Но зачем это нам? Зачем? — строго спрашивает она, наблюдая за суетой людей, хлопотливо обустраивающих блокпост.

— Так же было, когда в Армении было землетрясение, — все к нам как рррынулися! Боже мой! Поселились возле нас, детей куча маленьких, у нас две коровы — да я их каждый день кормила молоком. Куры свои, свекровь пойдет на птичник, все было. Жжжалко их! Поэтому я говорю: нам только здоровье, больше ничего не надо…

— А когда был Майдан, — она с размаху бросает это слово об дорогу и после него так — каждое слово, — мой муж смотрел телевизор, мы сидели вместе 6 февраля, и он сказал: «Как задолбал этот Майдан, лучше ляжу газету почитаю!» Лег, взял газету в руки — и умэр! Как захрипел, я говорю: «Ты что так хрипишь?» А у него уже глаза закатились, и умэр на руках и на глазах у меня.

— А надо было Майдан?! — гневно спрашивает она. — Год до выборóв остался! А теперь три месяца — это шо, нормально? А шо, власть хорошая пришла? А вас кто выбирал? Вы внаглую пришли. В Донецк посадили олигарха. У нас прекрасный был Шишацкий, порядочный. Большущая Донецкая область — он знал все проблемы, все кругом делали потихонечку. Развалить легко, попробуй поставь на ноги… Тяжело детям нашим и внукам досталось. Ни учиться, ни работать — ничего… Ладно, пойду я! А то скажут: где наша бабушка пропала?

Она уходит, по временам останавливаясь и оглядываясь на шумный блокпост.

— Наши люди видели: бэтээры проезжали уже, и если они будут тут идти, мы им не дадим пройти! — горячится Ванька.

— А как вы им можете помешать?

— Будут под колеса падать! Для этого люди и стоят. А если что, тут село, все подъедут.

Ванька работает охранником. Учился на каменщика, но работы нет.

Темнеет. Поднимается ветер. Пошел мелкий дождь. Односельчанин Валентины забирает у ребят телефоны, чтобы поставить у себя дома на зарядку.

— Я много прожил, — говорит он. — И меня отец научил смотреть вперед. Просвета нет. Но я надеюсь.

Новые постовые останавливают грузовую машину, спрашивают водителя, нет ли оружия, и отпускают. Гаишники не вмешиваются, сидят в своей машине.

— Проверяем, чтобы оружия не было! — радостно объясняет Сашка.

Возле поста останавливается старобешевский священник, высокий, в длинной черной рясе.

— Меня интересуют планы, — говорит он.

— На данный момент план: не допустить, — отвечает ему мужчина в камуфляже.

— Ну, не допустить — понятно. А цель?

— Цель — люди хотят провести референдум. Это единственная.

— Это я вижу все, у меня интернет есть. А зачем погромы?

— Мы сколько раз ходили в обладминистрацию, они к нам не выходят. Просто игнорируют.

— Подождите, вы пробовали мероприятия, которые заставили бы по-другому на вас посмотреть?

— Какие?

— Ну, например, две-три улицы перекрыть в Донецке?

— Обычная диверсия! — отвечает активист, который пять минут назад казался самым радикальным. — Это подрыв экономики города!

— Ну, я законов не знаю, — оправдывается священник.

— А мы выучили все, так сейчас проще. Вот смотрите, мы сколько ходим, к нам ни один священник не вышел.

— Мы вам сочувствуем, но сейчас помочь не можем. Я что могу — помолиться за вас.

— Вот это самое лучшее! — одобряют хором несколько голосов.

Останавливается еще одна машина. В ней мужчина — невысокий, в спортивной курточке, интеллигентный, любитель изучать характеры.

— А вы чего хотите?

— Я хочу в СССР, — говорит он, отпивая кофе.

— А я хочу, чтоб платили нормально! — подхватывает озорная девушка.

— А я хочу в Россию! — охрипшим голосом отрезает Света.

— Нет, просто если Украина, то явно не Евросоюз! — говорит толстая Женька.

— Я за мир, — вставляет мужчина с кофе. — Просто за мир. Лучше, наверно, уже не будет.

— В сторону Новоазовска пошли две машины с военными — через нас будут ехать? — кричит чернявая Алена.

— Могут через нас, могут через Мариуполь.

— Сейчас будем их задерживать. Я прям под машину лягу. Я не уйду, — загорается мужик лет сорока.

Костер то выхватывает его лицо из темноты красным всполохом, то снова прячет в темень. Предощущение чего-то быстро заражает небольшой коллектив. Руки чешутся с кем-то столкнуться. Но пока непонятно с кем. Все полнится слухами. Пищит рация:

— Там бандеры!

— Щас че-то будем делать!

Все забегали, засуетились, закружились. Как какое-то слепое животное с чутким слухом.

Машины так и не приезжают. Звонок:

— Сегодня по всем постам начинаются репрессии!

— Разбегаемся!

— А продукты? Куда продукты?

— По багажникам!

Двери хлоп-хлоп-хлоп! Пять минут — и никого нет.

Через час выясняется, что репрессий не было. Завтра пост снова будет стоять.

Разговорчики в строю

Все смешалось в Донецке. Только ленивый не провел свой митинг и не создал свое движение. Разбираться в них — безнадежное дело. Вот, например, движение «Народное ополчение Донбасса» координирует блокпосты под Донецком и останавливает военную технику, а «Самооборона Донбасса» (по аналогии с «Самообороной Майдана») формируется из тех, кто ездил в Киев и поддерживал Майдан. «Координационный совет патриотических сил Донбасса» объединяет проукраинские партии и общественные организации за единство Украины и помогает украинской армии, а «Координационный совет Донецкой области» называет Майдан переворотом и объявляет себя частью «русского мира». Названия дублируют друг друга и строятся, как конструктор, из одних и тех же слов: патриотические силы, оборона, самооборона, Донбасс, координационный совет, народное, патриотическое…

Городские чиновники в щекотливой ситуации. С одной стороны, им нужно подчиняться Киеву, с другой — сохранить лояльность народу. Побывав на блокпосту в Старобешеве, утром я иду в горсовет. Глава Донецка Лукьянченко в отпуске, поправляет здоровье после штурма обладминистрации. Но секретарь горсовета Сергей Богачев сразу же соглашается на встречу. Это вышколенный чиновник, не разменивающийся на эмоции.

— Что вас интересует? — сухо спрашивает он.

— Общественные настроения.

— Ставьте мне прямой вопрос. Тогда мне легче ответить.

— Вы хотите, чтобы я спросила, хотят ли люди в Россию?

— Нет, я не знаю. А если в целом у нас в Донецке пока ситуация стабильная в экономике.

По четвергам «РР» уже третий раз проводит телемост, на котором пытается привлечь к диалогу противоборствующие силы Украины. Я хочу позвать на него двух ярых оппонентов: главу донецкого отделения партии «Свобода» Артура Шевцова и начальника штаба пророссийского лагеря с площади Ленина Александра Васильева. Но мы сомневаемся, что их можно сводить за одним столом. Я говорю им об этом в последний момент. Оба соглашаются. Артур Шевцов предлагает встретиться в кафе «Львовская шоколадница».

— На выборах в Донецке в 2010-м мы получили 0,36%. Но надо понимать, что Донецкая область самая населенная. Здесь живет 1,3 миллиона людей.

— Вы были на площади 13 марта?

— Да, я был на площади, когда погиб наш однопартиец и побратим Дмитрий Чернявский.

— Что там было?

— Представьте себе, что где-то в сибирском городе вышли на площадь люди с государственными флагами, чтобы выразить патриотическую позицию. И в это же время там собрались граждане под другими флагáми — китайскими, например, — и мешают гражданам этого города проводить митинг в поддержку своей страны. А когда митинг заканчивается, толпа набрасывается на этих граждан и начинает их унижать и даже избивать! Я думаю, что в России такое невозможно. А вот мы в Украине, к сожалению, столкнулись с такой ситуацией.

— Страна расколота.

— Да чем она расколота? Скажите, чем коррупция на востоке отличается от коррупции на западе? Чем бездействие милиции отличается в Донецке, во Львове или в Симферополе? Проблем огромное количество. И выходить на улицу, требовать, чтобы кто-то сюда ввел войска, чем-то помог?.. Да никто ничем не поможет! Пока сами не захотим решать свои собственные проблемы, никто нам их не будет решать. Вы ж не просите соседей: приди с совком и убери у меня в квартире! Вот и нам надо сесть сейчас за стол и договариваться. Вместо того чтобы выходить на улицы и говорить: вы бандеровцы, потому что говорите по-украински, а вы москали, потому что говорите по-русски. Мы все хотим одного и того же — улучшения жизни, ликвидации коррупции повальной в стране, хотим, чтобы государство начало выполнять свои обязательства перед гражданами, — что центр, что восток, что запад!

В «Львовскую шоколадницу» заходит Александр Васильев, начальник штаба лагеря у памятника Ленину, в камуфляже, со скрипящей рацией. Оглядывает Шевцова из «Свободы» в джинсах и светлой трикотажной кофте, похожего на студента. Шевцов смотрит в пространство. Васильев не торопится сесть, поигрывая коленками.

Я настраиваю программу для телемоста в ноутбуке.

— Как же вы допустили 13-го числа такое? — острит Васильев. — Я задаю всем вопрос и никак не могу получить ответ. Почему люди, которые сносят памятники Ленину, проводят свой митинг на площади Ленина?

Они отталкиваются, как магниты с одним полюсом. Шевцов сидит, а Васильев все время на ногах и в движении.

— А почему люди, которые других людей убивают, вообще еще на свободе? — с глухой обидой отзывается Шевцов.

— Только не надо вопросом на вопрос! Я могу ответить, почему люди, которые убили, находятся на свободе.

— Я тоже на него могу ответить!

— Помимо политической составляющей у нас в номере есть репортажи, — говорит ведущий телемоста. — Игорь Найденов побывал в Крыму, Марина Ахмедова сделала репортаж из Киева.

Мы ждем, когда включат Донецк. Обстановка за столом до конца не разрядилась, но наши гости уже передают приветы общим знакомым.

— Ну вот, — замечаю я, — вы можете сидеть за одним столом.

— Пока наши интересы не пересекаются, — поясняет Александр Васильев.

— А когда они пересекаются?

— Они же хотят наш памятник Ленину снести, — насмешливо говорит Александр.

— Вы хотите его снести?

— Он нам сто лет не нужен, — усмехается Артур.

— Во Львове, например, они его снесли и поставили памятник Степану Бандере.

— Во Львове его снесли в 1991-м, когда партии «Свобода» вообще не существовало.

А потом они спокойно дожидаются своей очереди и высказывают свою точку зрения слушателям в России. По крайней мере терпят друг друга и могут говорить.

Испанская грусть

Украинец с испанскими корнями Энрике Менендес пришел в политику на одну неделю. Никто ему не поверил. Но он как сказал: «В понедельник пришел и в понедельник уйду», — так и сделал. Этого времени ему хватило, чтобы придумать и провести митинг за единую Украину и заявить новую идеологию.

— Вся моя гражданская позиция базируется на одном желании — сохранить страну единой. Я просто хочу заниматься своим бизнесом, и меня не устраивает та ситуация, в которую страна попала. Начиная с ноября люди перестали о чем-либо говорить, кроме политики, и на волне Майдана все разделились на за и против. Мы здесь в Донецке были больше против, чем за, кто-то радикально против, я был умеренно против. Я понимаю желание людей жить лучше, стремление вступить в Европейский союз, но не пониманию вот таких способов. Как только Майдан подменил понятия с «мы за Европу» на «мы против Януковича», моя поддержка Майдана исчезла напрочь. Отдать сто человеческих жизней, чтобы сменить одних уродов на других, — это как-то дороговато.

Энрике сидит на 7-м этаже современного бизнес-центра Грин-плаза, вокруг него модный офис и люди, которые занимаются маркетингом. Сидя в этом модном офисе в понедельник 3 марта он кое-что понял.

— То, что над государственными учреждениями в Донецке стали появляться флаги другой страны, меня тоже немного напрягло. И еще та картинка, которая транслируется из нашего города на телеэкраны. У меня появилось дикое желание показать из этого города другую картинку. Потому что подавляющее большинство моих знакомых, друзей, партнеров по бизнесу были и остаются сторонниками одной страны и настроены проукраински, просто со своей спецификой юго-востока. Ведь ни для кого никогда не было секретом, что Украина — страна разделенная — культурно, ментально. Что мы здесь…

Он оборачивается, ищет карту Украины и натыкается на карту Испании. Друзья подарили на день рождения.

— У нас политика всегда велась по принципу маятника: одна политическая сила победила, убрала всех не своих, поставила всех своих и полностью поменяла курс. Каждое новое правительство не соблюдает принцип равновесия. Если то было пророссийское, то это антироссийское. Такое впечатление, что оно забыло, что у нас многосоткилометровая граница с Россией и у нее есть и будут геополитические интересы в Украине. Мы на востоке это прекрасно понимаем. У меня из девяти родственников пятеро живут по ту сторону границы. И так практически у каждого. Вот это никогда не учитывалось политиками в Киеве, они всегда пытались грести под одну гребенку. Никогда в нашей стране не было коммуникативной стратегии, и все эти 23 года раскол только увеличивался. Даже сейчас, когда страна на грани распада, и с той и с другой стороны Днепра массмедиа потеряли беспристрастность. Киев и Западная Украина все эти три месяца постоянно Донецку лычки отпускают: «Вы там все рабы!» Крестник мой семилетний с семьей уехали в прошлом году в Винницу. На новогодние праздники мы созванивались, он выхватил трубку и начал кричать: «Вы там все рабы, у вас там Янукович!»

Энрике смеется:

— Где он, семилетний ребенок, мог это услышать?

В такой ситуации большинство людей начинает мыслить черно-белыми категориями, уверен он.

— Киевские друзья требуют определиться: «Если ты за Украину, значит, ты против России». Почему я должен быть против России? Не враг мне Россия, абсолютно не враг!

Кройка и шитье

Вечером еще один телемост. На этот раз канал «1+1» ведет перекличку со всеми регионами Украины. В кадре донецкие чиновники, как раз тот самый секретарь горсовета Сергей Богачев, с которым мы виделись утром, а также главный милиционер и зампрокурора Донецка. Ведущая в синем платье с желтым воротничком по треугольному вырезу горловины отчитывает их, как Родина-мать.

— К сожалению, у нас митинги, — говорит Богачев, ему явно неуютно… — К сожалению, случилась трагедия… человек погиб.

— А вы выяснили, кто платит этим людям?

— Нет, мы не выяснили.

— Почему? — спрашивает она, будто он не выучил урок.

— Ну, это не задача городской администрации.

Удар на себя принимает главный милиционер Донецка, говоря, что это его задача.

— А полiтичний туризм у вас есть?

— У нас нет, не выявлено.

— А почему? — недовольно интересуется ведущая.

— Я думаю, потому что у нас нет полiтичного туризму.

— Я думаю, погано працюєте! (работаете. — «РР») — итожит ведущая и уходит на рекламу.

— Що ви скажете про п’яту колонну у Донеччинi? — продолжает она допрос донецкого прокурора после рекламной паузы.

Опять эта пятая колонна! Очень легко произносить эти слова в прямом эфире. Гораздо проще, чем попытаться понять всех тех, с кем я встречалась тут целую неделю. Но ведь и в России то же самое.

Это не те нитки, которыми можно сшить страну, а тем более две страны. Но у политиков и телеведущих по обе стороны конфликта сейчас в ходу ножницы, а не нитки. Тем больше будет ран. Тем дольше придется сшивать.

У партнеров

    Реклама