Профессор на тропе войны

Репортаж
Москва, 10.04.2014
«Русский репортер» №14 (342)
Вы, может быть, и не слышали о генетике Павле Иванове, но слышали о громких событиях, к которым он имеет отношение. Он опознавал тела погибших в большинстве терактов, идентифицировал жертв аварии на Саяно-Шушенской ГЭС и авиакатастрофы Suhoi Superjet в Джакарте, опознавал останки императорской семьи. Иванов — создатель отечественного метода ДНК-идентификации и родоначальник целой криминалистической отрасли. А еще — главный борец с ней

Фото: Василий Попов

Прошло уже много лет, а судебномедицинский генетик Павел Иванов до сих пор постоянно вспоминает маньяка Сопова, хотя никогда его не видел. Два трупа в лесу на окраине Кинешмы, без­домные в хибарах из полиэтилена на берегу тихой реки и отсутствие доказательств. Иванов был тогда молод, еще не был ни одним из главных генетиков в стране, ни заместителем директора Российского центра судебно-медицинской экспертизы Минздрава и не руководил специализированным центром молекулярно-генетических экспертиз. А еще Иванов часто вспоми­нает Макарова и 18 августа 2011 года, когда он приехал в Таганский районный суд и подумал было, что и в этот раз все получится.

У профессора Иванова впалые щеки, саркастическая тонкая улыбка, седые волосы и редкие усы; он высок, подтянут и не выглядит на свои 58 лет. Очки в тонкой оправе, здоровенные ладони, хитрый мальчишеский прищур, самодовольный вид; любит корчить рожицы, когда разговаривает по телефону, а когда работает в лаборатории, не замечает вообще ничего вокруг. Иванов совсем не похож на человека, связанного с криминалистикой, — скорее на доброго полевого хирурга: ногу ампутирует с закрытыми глазами, а тебе даже обидно не станет. Стоя за трибуной в суде, он пытался доказать, что положенная в основу уголовного дела судебно-медицинская экспертиза неверна и мелкий чиновник Министерства транспорта Владимир Макаров не насиловал собственную дочь Элину.

— Полученные при экспертизе результаты непригодны для интерпретации. Они плохи, — говорил Иванов судье своим спокойным и снисходительным голосом. — Нашим ученикам мы демонстрируем подобные результаты как неудачные. Это поразительно! Здесь ничего нет, даже намека. Вывод, что называется, взят с потолка. Только два варианта. Либо эксперт некомпетентен, но такого быть не может. У нее стаж — семнадцать лет, она моя ученица, защищала у меня диссертацию…

Прокурор перебил Иванова и не дал ему назвать второй вариант: раз эксперт компетентен и делает такие экспертизы, значит, он подонок. Прокурор к доказательствам Иванова отнесся с недоверием, и в какой-то момент профессор схватил распечатку экспертизы своего центра и подошел к судье показать разницу в двух исследованиях. Судья внимательно слушала, кивала в ответ, а Иванов все объяснял ей: извольте, но ведь ДНК-экспертизу создал я, я писал методологические пособия, о которых спорит прокурор, я провел вообще первую в стране ДНК-экспер­тизу, я знаю, о чем говорю. Судья все кивала, и Иванов подумал даже, что под давлением фактов она примет верное решение. Но Владимира Макарова все равно признали педофилом и приговорили к 13 годам тюремного заключения.

Сегодня, сидя в своем кабинете № 303, заставленном книгами и стопками так и не развешенных по стенам грамот и дипломов, Иванов все чаще вспоминает Макарова и заверяет, что это лишь верхушка айсберга, лакмусовая бумажка. Двадцать восемь лет назад Иванов разработал метод молекулярно-генетической экспер-тизы, и за это время ДНК-дактилоскопия укоренилась в общественном сознании как истина в последней инстанции.

— Но сейчас я усматриваю переход количества в полное отсутствие качества, — говорит профессор, раскачиваясь в кресле. — Мы все чаще видим работы формально грамотных экспертов… я не хочу сказать, что они сфальсифицированы, но они неправильны по своему результату. То есть компетентный специалист сделал так, как не надо было делать. Мы сталкиваемся с этим по нарастающей. И меня начинает пугать то, к чему это приходит у нас в стране.

Проблему Иванов сравнивает с раковой опухолью: «Разные причины, но одинаковые симптомы на конечном этапе — экспертиза, которая не отвечает требованиям достоверности». Созданный им механизм правосудия превратился в нечто совершенно противоположное, и Иванов вынужден с этим бороться.

А ведь это было чертовски долгое путешествие.

I.

Профессор Павел Иванов родился 27 июля 1955 года в Москве в семье военнослужащего. Закончил математическую школу, вечерами ездил на занятия в Долгопрудный — в Московский физико-технический институт. В юности выжигал по дереву и разбирал технику, мог даже поменять поршни в двигателе жигулей, любил велопоходы. Закончил биологический факультет МГУ, кафедру молекулярной биологии по специальности «биохимия». По воспоминаниям однокурсников, Иванов был жизнерадостным, много ездил по СССР с межфакультетской агитбригадой, однажды даже отправился под Норильск — в стройотряд, на изнуряющую работу на цементном заводе. Иванов производил впечатление человека, не решившего, чего он хочет в жизни, в какой-то момент он даже думал перевестись в медицинский, учиться на хирурга, но не стал.

В 1983 году Иванов закончил аспирантуру в Институте молекулярной биологии имени Энгельгардта РАН, остался там работать и занялся изучением структуры функционирования человеческих генов. Но фундаментальная наука его угнетала: смотришь в микроскоп, делаешь открытие, коллеги говорят «фуфло» — и все. И непонятно, когда накапливаемые знания смогут принести хоть какую-нибудь реальную пользу.

Через два года кандидату биологических наук Павлу Иванову и его коллегам в руки попал выпуск журнала Nature, который институт получал по линии Академии наук, со статьей «Индивидуально-специфичные “отпечатки пальцев” ДНК человека» британского генетика Алека Джеффриса из Лестерского университета. В ней рассказывалось, как утром 10 сентября 1984 года ему потребовалось тридцать минут, чтобы понять: он случайно совершил революционное научное открытие.

Изначально Джеффрис с коллегами собирался разработать методику вырезания из цепочки ДНК небольшого фрагмента для дальнейшего изучения. Лабораторные изыскания привели к тому, что в 9.05 10 сентября Джеф­фрис в своей лаборатории сравнивал рентгенограммы ДНК коллег и их семей и обнаружил участок ДНК, уникальный у разных людей. Через полчаса ошарашенный ученый и его напарники составили список областей, в которых пригодится открытие: установка отцовства, изучение однояйцевых близнецов, иммиграционные споры, экология и, наконец, криминалистика.

Через пару месяцев метод Джеффриса был обкатан в нескольких гражданских судебных делах, а на него  самого свалилась всемирная слава. «Когда мы сделали открытие, мы не ожидали такого эффекта, — написал “РР” по электронной почте сэр Джеффрис, все так же работающий в Лестерском университете. — Тридцатилетняя история ДНК-дактилоскопии поражает». Статья Джеффриса, вспоминает Иванов, взбудоражила молекулярных биологов — и своей революционностью, и тем, что сразу стала прикладной.

Еще через год, летом 1986-го, в британском графстве Лестершир была изнасилована и убита 15-летняя девочка. За три года до этого там случилось аналогичное преступ­ление, и полиция подозревала, что девочек убил один и тот же человек. Полиции сдался 17-летний юноша, который признался в убийстве второй жертвы, но наотрез отрицал убийство первой. Следователи обратились к Джефф­рису, и ученый выяснил, что девушек и правда убил один человек, но только не этот юноша. Следственная группа собрала образцы крови всех живших в графстве мужчин; ученые полгода изучали собранный материал, но так и не нашли совпадений, будто никто никого и не убивал.

Пекаря Колина Питчфорка случайно заложил болтливый коллега, которого Питчфорк подкупил, чтобы он вместо него сдал кровь. 22 января 1988 года Питчфорк стал первым в мире человеком, приговоренным к тюремному сроку при помощи ДНК-дактилоскопии. После этого ДНК-идентификация вросла в международную криминалистику, а сам Питчфорк, до сих пор отбывающий пожизненный срок, занялся скульптурной лепкой и постоянно подает прошения о выходе из тюрьмы по УДО.

В 1986-м, пока Джеффрис работал над делом Питчфорка, Иванов с коллегами во время исследований случайно наткнулся на картину, аналогичную открытию британского генетика. Сначала советские ученые решили, что они повторили открытие коллеги, но потом, когда списались с ним и попросили прислать образцы его зондов, поняли, что открыли похожий, но собственный молекулярный зонд, не попадающий под британский патент.

В президиуме Академии наук прошло совещание с представителями Минздрава, КГБ и МВД — Иванову предложили создать свою лабораторию. Он был счастлив убраться из фундаментальной науки. «Это был челлендж, — говорит Иванов. — Чувствуешь себя нужным человечеству, а по молодости это ведь был сильный драйв! Всех преступников посадим, всех невинных выпустим».

В свои 32 года профессор Павел Иванов наконец нашел себя. И первое серьезное испытание не заставило себя долго ждать.

 rr1414_040.jpg Фото: Василий Попов
Фото: Василий Попов

II.

В архивах Ивановского областного суда из-за истечения сроков давности все материалы дела № 2-10 маньяка Сопова недавно были уничтожены. Единственное, что осталось, — копия приговора от 18 января 1989 года. Генно-идентифи­кационной экспертизе Иванова в приговоре места выделено немного, будто это не первая в Советском Союзе подобная экспертиза.

Вечером 11 мая 1988 года 24-летний безработный бродяга по фамилии Сопов шел через лесной массив на окраине города Кинешма Ивановской области в свой шалаш. Два месяца назад беспартийного Сопова выпустили из лечебно-трудового профилактория, и все это время он жил на полученные в профилактории деньги в лесо­посадке недалеко от поселка Буденного в 100 метрах от железной дороги Кинешма — Наволоки. Сопов вел размеренный образ жизни: друзей не имел, бродяжничал, воровал, украденное закапывал в землю.

По пути к своему шалашу он увидел 77-летнюю женщину, собиравшую еловый лапник. Внезапно Сопов решил ее изнасиловать. Маньяк избил старушку, повалил ее на землю, снял с нее трусы и изнасиловал. В копии приговора говорится, что, по словам самого осужденного, изнасилованная бабушка его «пристыдила» и пообещала обратиться в милицию. Сопов испугался и задушил старушку ее же косынкой. Затем перевернул тело вниз лицом, разжег костер из лис­твы между ее ног и убежал. Через два часа вернулся обратно, чтобы повторить свой сексуальный «подвиг», но почувствовал, что труп уже холодный, и снова сбежал.

В свой шалаш Сопов так и не вернулся, скитался по лесу и ночевал в районе кирпичного завода. Днем 4 июня он шастал по лесу и наткнулся на женщину 87 лет, собиравшую на вырубке калгановый корень. Сопов решил ее тоже изнасиловать. Бабушка испугалась бродяги и попыталась убежать, но Сопов ее догнал, повалил на землю, избил, изнасиловал, задушил косынкой, присыпал тело травой и ветками.

Еще через два дня Сопов залег на берегу реки Кинешемка: нашел двоих бездомных, живших в палатке из полиэтиленовой пленки, и подселился к ним. Грязный, обросший, в оборванной одежде и голодный Сопов, по показаниям бездомных, старался не попадаться людям на глаза, ночью постоянно выбегал из палатки, спал только днем и боялся милиции. Через неделю после второго убийства, утром 11 июня, Сопов одолжил у бездомных одежду, пошел за продуктами и не вернулся.

Тем же утром милиция нашла второй труп и прочесывала район лесопосадки. Сопова задержали случайно: патрульный увидел, как странный мужчина вышел из леса, прошелся по дороге и снова свернул в лес. Маньяка задержали для выяснения личности — он вел себя подозрительно, не мог ответить ни на один вопрос. Его доставили в Кинешемский ГОВД и арестовали.

Милиция подозревала, что Сопов убил старушек, но не могла это доказать, убийцу даже собирались отпус­тить. Дело маньяка вел старший следователь по особо важным делам прокуратуры Ивановской области Игорь Захаров. Он через Главное бюро судмедэкспертизы связался с профессором Ивановым, про открытие которого читал в научном журнале.

Павел Иванов никогда не видел маньяка Сопова. Профессор работал в Москве и те несколько месяцев, которые он проверял и перепроверял анализы, вспоминает с содроганием: было страшно, некомфортно, не по себе от «пугающе долгих и пугающе тяжелых исследований», за которые несет ответственность только он один. Институтская группа Иванова работать над криминальным делом не стала: все предпочли остаться в фундаментальной науке. Опыта не было, технологической базы тоже — приходилось на ходу искать ответы на простейшие для современного эксперта вопросы: например, как выделить ДНК из биологической человеческой ткани, учитывая, что раньше ученый работал только с крысами. Но Иванов и сейчас не сомневается, что получил тогда правильный результат.

Суд признал маньяка вменяемым, хоть и нашел у него признаки олигофрении «в степени умеренно выраженной дебильности». Сопова приговорили к 15 годам исправи­тельно-трудовой колонии усиленного режима. Дальнейшая судьба серийного убийцы неизвестна, но Павел Иванов вспоминает его до сих пор: «Я несу персональную ответственность за это дело. И вопрос истинности меня всегда мучает. Ничто не канет в Лету».

После суда Павел Иванов не проснулся известным, как Алек Джеффрис: о первой в СССР ДНК-идентификации в прессе не писали, хотя об успехах сразу же узнали профильные ведомства. И если дело Питчфорка всемирно известно и досконально изучено, то о маньяке Сопове с трудом вспоминают даже в Ивановском областном суде. Известность к Иванову пришла только через три года, когда в 1991-м в Ганиной Яме в Свердловской области обнаружили останки расстрелянной царской семьи.

III.

Эпопея с останками Романовых для Иванова длилась семь лет и затянула в свой водоворот высокопоставленных чиновников, правительства нескольких стран, Ростроповича, РПЦ, толпу генетиков, спекулянтов и теоретиков. Посреди всего этого месива Павел Иванов перемещался из лаборатории в лабораторию, чтобы ответить на простой вопрос: они это или нет?

Полтора года он проработал в Олдемастонском центре криминалистических исследований в Великобритании, в 1995-м ездил в Военно-медицинский институт Мин­обороны США. Об этих днях Иванов вспоминает с восторгом: туда не ступала нога советского человека, это был высокотехнологичный полигон, что-то вроде «Формулы-1» для автомобилестроения.

Расследование дела семьи Романовых № 18/12366693 вел прокурор-криминалист Генеральной прокуратуры Владимир Соловьев, сейчас следователь по особо важным делам Следственного комитета. Он рассказывает, что ДНК останков сравнивали с образцами крови датского и английского королевских домов — у монархов Европы были генетические связи с царской семьей. Но задача постоянно усложнялась: не все хотели предоставлять биологические образцы, а Иванов в ДНК Николая II обнаружил редкую мутацию, и возникли сомнения, он ли это вообще. В какой-то момент для исследования эксгумировали брата царя — великого князя Георгия Александровича. Иванов проводил экспертизу по всем возможным направлениям: то изучал сохранившиеся волосы трехлетнего Николая II, то ездил в Японию доставать национальную реликвию.

В 1891 году цесаревич Николай Романов путешествовал по Востоку и в апреле посетил Японию. 29 апреля (11 мая) в городе Оцу на его кортеж напал полицейский фанатик Цуда Сандзо, увидевший в Романове иностранного шпиона. Сандзо нанес Николаю два удара саблей по голове и был связан. Платок, которым зажимали рану, стал местной реликвией и вместе с саблей и тельняшкой был помещен в музей.

Когда стало известно, что платок с образцом крови Николая II до сих пор хранится в Японии, государственная комиссия, созданная для контроля расследования, решила этот платок заполучить. Японцы отказались наотрез. Тогда один из членов комиссии, мэр Санкт-Петер­бурга Анатолий Собчак, сказал Иванову, что надо обратиться к Мстиславу Ростроповичу, у которого были хорошие отношения с японским императором. Иванов познакомился с Ростроповичем в Лондоне, и великий виолончелист каким-то образом обо всем договорился. В музее Оцу двое сотрудников в белых перчатках под камеры торжественно достали платок, отмерили железной продезинфицированной линейкой полумиллиметровую полоску, выдали Иванову скальпель, и он ее отрезал.

— А крови с краю было мало. Я им говорю: дайте из серединки дырку вырежу. Не дали, — смеется Иванов.

Поездка оказалась бессмысленной: за 100 лет платок собрал ДНК слишком большого количества людей. Экспертиза по делу Романовых закончилась в 1996 году, в 1998-м все завершилось официально. Иванов однозначно подтвердил: это они.

Осадок, правда, остался неприятный. У Иванова большие претензии к следователю Владимиру Соловьеву, которого называет «абсолютно недалеким следователем», получившим дело только потому, что когда-то посещал исторический кружок. «Я свое мнение честно и прямо ему высказывал. Он меня раздражал, я раздражал его», — говорит Иванов. Сам Соловьев об Иванове отзывается с почтением, хотя и добавляет, что тот превратил расследование в невиданный конъюнктурный аттракцион, постоянно обраставший все новыми и ненужными исследованиям и пухнувшими томами дела.

Расследование дела Романовых дало еще один импульс продвижению созданной Ивановым методики. В свое время из-за развала Советского Союза ей не хватило должного финансирования, но после «царского дела» она стала полноценной частью криминалистики. В письме «РР» Алек Джеффрис писал, что благодаря Иванову методика ДНК-дактилоскопии сегодня используется на всем постсоветском пространстве.

IV.

Профессор Иванов радуется  редким моментам, когда можно самому поработать в лаборатории и показать коллегам «класс».  На фотографии Иванов  демонстрирует, как работать с микроследами крови rr1414_042.jpg Фото: Василий Попов
Профессор Иванов радуется редким моментам, когда можно самому поработать в лаборатории и показать коллегам «класс». На фотографии Иванов демонстрирует, как работать с микроследами крови
Фото: Василий Попов

Работа Иванова заключается в идентификации тел.

Например, происходит теракт. На месте преступления организуется экспертно-следственная бригада, состоящая из следователя, криминалиста, судебно-медицинского эксперта, кинолога и взрывотехников. Специалисты группы делят площадь на секторы и квадраты и группируют останки тел, которые оказались рядом. Это нужно, чтобы зафиксировать, где лежали части тела: ступня, зеленый носок, коричневый ботинок — квадрат такой-то.

Перед тем как останки отправляются в морг, команде Иванова надо собрать биологический материал, например кровь или небольшой фрагмент тела. Правда, подходящий материал бывает трудно подобрать: иногда все сгорает дотла, иногда все сгнивает в воде, как было на Саяно-Шушенской ГЭС. Сам Иванов на месте ничего искать не должен, только консультировать следствие и показывать, какой материал им нужен.

Затем ему и его команде надо протипировать сотни найденных фрагментов и разложить на группы тел: чья нога, чья рука и сколько здесь вообще человек. Затем нужно понять, кто есть кто. Чтобы идентифицировать тело (образец А), его необходимо с чем-то сравнить (образец Б) — лучше всего с биоматериалами искомого человека, но это редкий случай: никто же не держит дома кровь, сперму, слюну, пот или волосы. Поэтому обычно генетики используют ДНК родителей.

Чаще всего родных приходится устанавливать оперативникам, иногда искать никого не надо: в Джакарту в мае 2012-го на место крушения Suhoi Superjet Иванов летел с набором колб с кровью родственников восьмерых погибших россиян. В этом случае личности погибших были известны, надо было только понять, кто из них кто.

Образцы А и Б затем сравнивают. Результат многоэтапного лабораторного анализа Иванов называет баркодом, штрихкодом: как в полосочках на товарах зашифрована информация о происхождении и цене, так и здесь видны индивидуальные черты человека и его родственные связи. Эта картинка и есть генетический «отпечаток пальцев», или ДНК-дактилоскопия. Между образцами А и Б должно быть найдено тождество по расположению и числу полос, чем дальше родство, тем труднее обнаружить тождество. Тесты на отцовство делаются по этой же методике. Работа долгая и кропотливая: Иванов говорит, что опознание жертв 11 сентября в США до сих пор не закончено.

Путь от лабораторных методик до экспертной машины, от небольшой лаборатории Иванова до части крупного экспертного центра был долгим. И если раньше самой большой проблемой, с которой приходилось сталкиваться, были случайные ошибки специалистов, то сегодня, говорит Иванов, все много хуже.

V.

Понимание, что инструмент, с помощью которого Иванов мечтал посадить всех преступников, переро-дился в нечто противоположное, пришло к нему не сразу. Сюрприз складывался постепенно, по кусочкам, не спеша.

В деле против мелкого чиновника Владимира Макарова были следующие доказательства его вины. Рисунок дочери Элины, на котором она изобразила женщину с большим кошачьим хвостом, и заключение психолога: кошачий хвост «косвенно указывает на то, что девочка состояла в сексуальных отношениях со значимым взрослым». Сам психолог позже заявила, что это предварительное заключение было ее «крупным проколом».

 Второе доказательство — бланки из больницы Святого Владимира, в которых сказано, что в моче Элины Макаровой обнаружены сперматозоиды.

Третье, самое главное, — экспертиза Майи Исаенко из бюро СМЭ департамента здравоохранения Москвы. Сперму в вещественных доказательствах эксперт не обнаружила, но постановила, что это просто свидетельствует о низком содержании спермы в исходном объекте исследования: «…ниже порога чувствительности используемых методов анализа». Гинекологический осмотр девочки пятью специалистами Минздрава никаких повреждений не выявил.

Павел Иванов и его коллеги по РЦСМЭ провели вторую судебно-медицинскую ДНК-экспертизу, после которой Макарова по закону должны были выпустить из СИЗО «Бутырка». Согласно их заключению, полностью опровергающему заключение Исаенко, сперма не была обнаружена не только в содержимом влагалища, но также и на трусах и майке девочки, на чем настаивало следствие. «Присутствие генетического материала от Макарова В.В. исключается», — сказано в заключении команды Иванова. На этом профессор мог бы и остановиться: экспертизу провел, работа сделана, дальше не лезь, помалкивай. Вместо этого он отправился в суд спорить, но на его показания 18 августа 2011 года прокурор лишь лениво отозвался:

— Странная какая ситуация… Эксперт говорит, что видела, вы говорите, что не видно.

— Но это ваше дело — ее допрашивать! — обычно спокойный Иванов вдруг повысил голос. — Я вам говорю: здесь ничего нет. И если кто-то скажет, что здесь есть результат, который можно интерпретировать, это либо неспециалист, либо ангажированный человек.

5 сентября 2011 года Таганский суд, основываясь исключительно на косвенных доказательствах, приговорил Макарова к 13 годам колонии строгого режима. 29 ноября 2011 года Мосгорсуд рассмотрел апелляцию и переквалифицировал обвинение с «сексуального насилия над несовершеннолетним» на «развратные действия» и снизил срок заключения с 13 до 5 лет. Павла Иванова это не устраивает: он считает, что осужден совершенно невиновный человек.

Сегодня, сидя в своем кабинете № 303, заставленном книгами и стопками неразвешенных грамот и дипломов, он заверяет, что есть дела и похуже, просто о них не пишут. На двери его кабинета приклеен бумажный пакет для рвоты авиакомпании Delta с надписью I’ll be back, в комнате полумрак, стол весь в бумагах, на всех поверхностях лежат результаты анализов и экспертиз.

Вот фотография ржавого кастета, обмотанного изолентой: убийца проломил им череп, стер кровь, но оставил микроследы на рукоятке — и сел. У двери на тумбочке левитирует антигравитационный глобус, на книжном шкафу настоящий человеческий череп в банке с табличкой: «Тихо! Шеф думает!» На стене в коридоре висит благодарность за помощь от жены Макарова. Иванов рассказывает, что у его коллег бывали случаи, когда по аналогичным делам они сообщали суду, что экспертиза не подтверждает гипотезу следствия. На это суд отвечал: ничего страшного, у нас масса других доказательств, обойдемся и без экспертизы.

— Непонятно, от кого идет инициатива, в каждом случае по-разному, — произносит Иванов тихо, будто без эмоций. — Иногда следствие продавливает такие решения, чтобы получить награду за раскрытие громкого дела. Иногда и суды не прочь провести такое громкое дело, и тогда, как в деле Макарова, суд объединяется со следствием, и все, что говорит следователь, удовлетворяет и их, и надзирающего прокурора.

VI.

Вероятность ошибки в методе ДНК-дактилоскопии изначально предполагается. Заключения о сходстве генетического кода никогда не равняются 100% — результат всегда составляет 99,99%. Ошибки возникают на любом этапе, от сбора проб до составления итогового заключения эксперта. Методика ДНК-дактилоскопии настолько сверхчувствительна, что ДНК преступника может потеряться среди чужих молекул и подозреваемым может стать человек, который просто когда-то побывал на месте преступления или и вовсе просто чихнул неподалеку.

В мире случались совсем безумные истории: например, в 2005 году в США мужчину обвинили в изнасиловании, но потом выяснилось, что настоящим преступником был донор костного мозга подозреваемого. Специально для выявления таких сбоев существуют программы по пересмотру старых уголовных дел с применением еще более новых технологий. В 2007 году МВД Великобритании было вынуждено пересмотреть тысячи уголовных дел за период 2000–2005 годов. В Австралии в 2008 году пересмотрели 7 тысяч дел — из-за перепутанных образцов за решетку по обвинению в убийстве был отправлен невиновный человек, а это значило, что ошибки могли быть и в других экспертизах. Иванов рассказывает, что в мире ведутся научные работы по изучению возможности фальсификации ДНК конкретного человека.

Но в России, уверяет он, нет не только механизма пересмотра уголовных дел, но даже о поддельных ДНК не сильно переживают: если надо, необходимые следствию доказательства появятся в деле и без современных научных открытий.

Чтобы дело по «тяжелой» статье — убийство, насилие, изнасилование или педофилия — ушло в суд, в нем должны быть доказательства, например судмедэкспертиза. Правда, закон не уточняет, какая именно, поэтому следователи, говорит Иванов, зачастую просто проводят биологическую экспертизу крови — древнюю процедуру серологии, не используемую в мировой практике с момента изобретения ДНК-дактилоскопии. Смысл серологии прост: экспертиза определяет группу крови.

— Скажем, я достоверно установил, что у вас первая группа крови, и я достоверно установил, что на вещественном доказательстве кровь первой группы. Насколько истинным будет мое умозаключение, что это ваша кровь? Ну хорошо, навскидку — у каждого третьего человека будет такая же группа крови. Получается, есть тридцать процентов за то, что это ваша кровь. Хорошее доказательство? — Иванов невесело усмехается. — При совпадении групп крови вы можете только не исключать происхождения этой крови от фигуранта. Но, как правило, эксперты эту часть заключения не пишут, а следователи интерпретируют все как хотят.

 По данным Иванова, существуют реестры «независимых экспертов», находящихся на прикорме у следствия:

— Они получают зарплату как внештатные сотрудники. Понимаете, да? — Иванов опять невесело посмеивается.

Дело усугубляется тем, что Следственный комитет, говорит Иванов, начал сам проводить экспертизы. Изначально экспертная судебно-медицинская служба была подчинена Минздраву, потому что считалось, что это обеспечит независимость экспертизы.

— Представляете? Следователь назначает эксперта в своем же подразделении. И если даже в посторонних системах они позволяют себе оказывать давление, то тут уже конец всему.

Сами судебно-медицинские эксперты на специализированных форумах жалуются, что в стране банально не хватает молекулярно-генетических лабораторий, слишком дорогое оборудование и генетические экспертизы следствие назначает неохотно.

— Конечно, я представлял, что есть оборотная сторона медали, — Иванов понижает голос и говорит очень спокойно. — Но когда ты в какой-то момент уже начинаешь с этим сталкиваться и понимаешь, что это не единичный случай, не случайное зерно зла залетело, а какая-то сис­тема… Тогда начинаешь волей-неволей взвешивать: а добра больше, чем зла? Или зла больше, чем добра? — Иванов останавливается на мгновение. — Пока еще я считаю, что добра больше, чем зла. Но каждый такой процесс, как дело Макарова…

***

Генетик Павел Иванов еще не до конца понимает, что делать дальше. Никаких иллюзий не осталось. Размыш­ляет: можно, наверное, бросить работу, поднимать общественность, устраивать обсуждения… И что же, спрашивает сам себя с удивлением, стать Сахаровым, осуждающим свое творение? Можно продолжить честно делать свое дело и помогать тем, у кого проблемы. Чтобы люди знали, куда обращаться, если что. Какие еще варианты? Уйти в частную практику и консультировать. Еще? Наверное, можно создать профессиональную ассоциацию по типу коллегии адвокатов и лишать лицензий недобросовестных экспертов. «Но тогда придется бороться с аттестационными комиссиями, которые будут защищать свой хлеб. А это такое страшное для меня дело, я не человек политической науки, просто заранее знаю, что я не по этому делу».

За окном кабинета № 303 стонет ветер, и деревья бьются о стекло. Уже давно стемнело, а в кабинете кроме мерно светящегося монитора компьютера больше не горит никакой свет. Не видно ни черепа на шкафу, ни стопки грамот и дипломов. Иванов снова откидывается в кресле и рассказывает анекдот, который он вспоминает каждый раз, когда думает о происходящем.

Выходит утром из избы Гнат, смотрит на солнышко, потягивается и говорит: «Я решил делать добро. Пойду по миру и буду делать добро». Смотрит и видит вокруг море дерьма. И оно ему говорит: «Гнат, а я тебя не пущу добро делать». Посмотрел Гнат и сказал: «Тогда я тебя зъим».

— И зъил все говно, — безрадостно говорит Иванов. — И пошел делать добрые дела. И только таким путем добро завсегда перемогает зло.

Павел Иванов говорит, что это еще не бунт. Он делает то, что в пределах его возможностей: работает, открыто говорит о проблеме, рассказывает о ней коллегам и выступает на съездах судебно-медицинских экспертов.

Профессор знает, что он на тропе войны, но это та война, с которой нельзя вернуться победителем.

Павел Иванов

Доктор биологических наук, профессор, судубно-медицинский эксперт высшей квалификационной категории, лауреат Государственной премии РФ в области науки.

Родился 27 июля 1955 г., закончил факультет биологии МГУ, кафедра молекулярной биологии, окончил очную аспирантуру Института молекулярной биологии им. В. А. Энгельгардта РАН по специальности «молекулярная биология». Разработал приоритетный метод мультилокусного типирования ДНК, первым в стране применил молекулярно-генетический идентификационный анализ в рамках судебно-медицинской экспертизы и был пионером разработок научно-практических аспектов этой технологии.

Идентифицировал останки расстрелянной царской семьи Романовых, опознавал тела после аварии на Саяно-Шушенской ГЭС, взрывов жилых домов в 1999-м году, взрывов двух самолетов в 2004-м и всех известных терактов, опознавал останки убитого украинского журналиста Георгия Гонгадзе, идентифицировал тело похищенного в 99-м году в Грозном генерал-майора милиции Геннадия Шпигуна, опознавал российский экипаж разбившегося в Джакарте самолета Suhoi Superjet и многое, многое другое.

У партнеров

    «Русский репортер»
    №14 (342) 10 апреля 2014
    Лень
    Содержание:
    Реклама