Амур и стерильная зона

От редактора
Москва, 04.09.2014
«Русский репортер» №34 (362)

На прошлой неделе я летел из Москвы во Владивосток с двумя пересадками. «Ты что, дурак? Есть же прямые рейсы!» — удивится читатель и будет, безусловно, прав. Но только так можно понять, какая же большая у нас страна.

Я стартовал в 11 утра. В это время самые ленивые из вас только пришли на работу. Когда часы на Спасской башне пробили двенадцать, я долетел до Волги. Над Волгой всегда трясет, редкий пассажир долетит до середины Волги, не уронив стаканчик с водой. В час дня, когда вы пошли на бизнес-ланч, мне тоже принесли поесть — резиновую курицу с рисом. В этот момент командир корабля Игорь Ким радостно сообщил, что мы вошли в зону турбулентности, и у меня на откидном столике запрыгал ноутбук. Мы летели над Уральскими горами, где-то между Пермью и Екатеринбургом. Эти города ненавидят друг друга давней и последовательной ненавистью. Говорят, что во время Гражданской войны то ли ебургские белые расстреливали пермских красных, то ли пермские красные расстреливали ебургских белых. Спустя 90 лет эта ненависть все еще превращается в качку. 

Когда после бизнес-ланча вы задремали у мониторов, я пролетел над матушкой седой Обью и сел в Новосибирске. «Хотите остаться в стерильной зоне?» — грозно спросила меня стюардесса. Я испугался стерилизации и попросился попить пиво в зоне регистрации. «А что, здесь есть пиво?» — с благоговейным ужасом спросил меня житель Москвы, убежденный, что в Сибири живут люди с медвежьими головами, которые никогда не слышали о пиве. «Тут есть телетрапы. Где есть телетрапы, там есть и пиво», — неудачно пошутил я.

Когда вы стали собираться домой или в кабак, мой самолет медленно ехал по взлетно-посадочной полосе новосибирского аэропорта Толмачево, а сосед справа, бронзовый призер межрегиональных соревнований по военно-спортивному многоборью, рассказывал, что после службы переедет в Москву заведовать автоколонной. Над Енисеем-батюшкой сосед задремал, а глухари над Саянами разбудили ночь. Потом мы пролетели Канск, город, где каждый четвертый житель — обитатель одной из местных колоний и где проходом по местной пальмовой аллее открывается знаменитый Канский видеофестиваль. Я помахал рукой поэту Андрею Родинову — судя по фейсбуку, он сейчас там, а самолет тем временем пересек воздушную границу Иркутской области — мы приближались к самому опасному аэропорту России, где вплоть до середины нулевых происходили самые страшные авиакатастрофы.

Вы ужинали, когда я глубокой сибирской ночью, сидя в транзитном зале Иркутского аэропорта, услышал те пять слов, что мечтает услышать любой авиапассажир: «Вылет рейса задерживается на час». Когда вы дремали над сериалом, меня трясло где-то в районе Байкала и мне выдали третью за день самолетную пайку. Над Бурятией я углубился в чтение книги Хантера Томпсона «Наших бьют»: «Три с лишним тысячи километров в воздухонепроницаемой алюминиевой трубе, полной циркулирующих микробов, вирусов и смертельно опасных паразитов из всех стран мира. Даже пилоты в большинстве самолетов заразны, и по крайней мере один из пассажиров точно будет выхаркивать слюну с вирусом Эбола или инфицировать уборные какими-нибудь загадочными вшами и паразитами». Когда вы чистили зубы, в районе далекого созвездия Тау Кита небо над поющим зеленым морем тайги озарилось красным рассветом. Когда вы занимались вечерним сексом, я как раз пересек реку Амур. Когда вы перевернулись с бока на бок, я наконец приземлился в аэропорту Владивостока. Большая страна. Право, наши предки были большие забавники. Ах да, они ничего не знали про стерильную зону.

У партнеров

    «Русский репортер»
    №34 (362) 4 сентября 2014
    Украина
    Содержание:
    Реклама