50 оттенков Серого

Культура
Москва, 13.11.2014
«Русский репортер» №44 (372)
К 32 годам в активе режиссера Дмитрия Волкострелова «Золотая маска» (специальная премия жюри за творческий дуэт с художницей Ксенией Перетрухиной), собственный независимый «театр post» и любовь критиков  — его считают умником и изысканным формалистом. А еще актерский диплом, полученный в мастерской Льва Додина, переезд Москва — Петербург — Москва, а также многочисленные обсуждения на интернет-форумах — куда пропал этот симпатичный мальчик, так хорошо игравший в «Мы из будущего»? Как милый юноша из телевизора превратился в одну из ключевых фигур современного российского театра, выяснял корреспондент «РР»

Фото: Павел Лисицын/РИА Новости

Дмитрий Волкострелов, казалось, появился ниоткуда — в 2010 году, в 28 лет, он вдруг стал главным открытием петербургской театральной сцены. Сначала его спектакль «Запертая дверь» по пьесе минского драматурга Павла Пряжко назвали лучшим в режиссерской лаборатории «On.Театр», а сам Волкострелов был признан лучшим режиссером. Затем, в 2011-м, спектакль «Июль» по завораживающему и жуткому тексту Ивана Вырыпаева принес Волкострелову премию «Прорыв» как лучшему молодому режиссеру-постановщику. С тех пор он уже не выпадал из поля зрения критиков и театралов.

Работа с современными текстами, освоение нетеатрального пространства, движение в сторону актуального искусства и внятный курс на постдраматическую реальность — то, что предлагал Волкострелов, очевидно отличалось от происходившего на театральных подмостках Петербурга в начале десятых годов. Но главное — молодой режиссер дал зрителю желанную возможность увидеть на сцене знакомый ему мир, человека, сидящего в офисе, пьющего кофе в кофейнях и живущего в Сети. 

В 2011 году Волкострелов стал худруком проекта «театр post», у которого нет ни помещения, ни финансирования (спектакли делаются на гранты), зато есть три актера, однокурсники Волкострелова — Алена Старостина, Павел Чинарев и Иван Николаев и три театроведа— Анастасия Матисова, Дмитрий Коробков и Дмитрий Ренанский, продюсирующие «театр post».

О «театре post» Волкострелов говорит, что его цель — экспансия в нетеатральное пространство и освоение новых форм. Кроме того, работая с текстами Кейджа, Вырыпаева, Равенхилла и Пряжко, Волкострелов ищет границы времени и пространства в театре. Так, спектакль «Солдат» идет 7 минут, а проект Shoot\get treasure\ repeat, поставленный вместе с Александром Вартановым и однокурсником Семеном Александровским, — 6 или 8 часов, на протяжении которых зрители бродят по Музею современного искусства (оба спектакля были номинированы на «Золотую маску» в номинации «Эксперимент»).

Цитата:

«Волкострелов исследует не столько “объективную реальность”, сколько феномен сегодняшнего сознания» (Жанна Зарецкая, «ТЮЗ. На грани реальности», «Вечерний Петербург»).

***

Галерея современного искусства «Эрарта» в Петербурге. Сегодня «театр post» играет здесь спектакль «Июль», режиссерский дебют Дмитрия Волкострелова.

Разглядываю зрителей. Девушка в кедах на каблуках, юноша в клетчатой рубахе, парочка хипстеров — всего 13 человек. В зале насчитываю всего 16. Возможно, причина  пустых стульев в том, что про «Июль» «театр post», находящий своего зрителя в соцсетях, сообщил дней за десять до спектакля. 

— Сгорел дом, а в доме две собаки, — актриса Старостина начинает монолог каннибала, маньяка и убийцы из пугающего текста Вырыпаева. Ни звонков, ни даже просьб отключить мобильные телефоны.

Волкострелов  сидит за столиком в правом углу сцены с такой же, как у актрисы, книжечкой в руках — включает проекции фраз, они ползут по заднику, возвращает актрису, когда она уходит, подает ей пару реплик в конце.

Простота спектакля, который можно описать фразой «просто девочка, просто читает текст», завораживает. Вот Старостина пробует монолог на вкус, произнося первые фразы. Вот взглядом просит режиссера прекратить все это, но продолжает читать. Вот текст  становится сильнее актрисы, начинает жить своей жизнью. Последние слова «Июля» — и внутри звенящая медитативная тишина. Не то что уходить не хочется, нет сил дышать и шевелиться.

Волкострелов складывает вещи, достает яблоко, по-мальчишески вытирает его прямо о толстовку.

— Ты говорил когда-то, что «Июль» вы репетировали три года, и ты был рад, что раньше спектакль не выпустили.

— Ну да. Вот видишь, ты все знаешь, я на все вопросы уже ответил.

— Не на все.

— Тогда задавай.

— Когда тебя можно нормально поймать?

— Никогда. Давай после премьеры.

— А на репетицию пустишь?

— Нет.

— Почему?

— Ну, я не знаю, это же такие личные вещи, а мы не так хорошо знакомы. Ведь если мы на репетиции сидим, ничего не делаем, даже если в носу ковыряемся, все равно что-то происходит. А приходит новый человек — и это уже не совсем личное.

— Таинство нарушается?

— Это не таинство. Это зона интимности.

— Но я наверняка не первый журналист, просившийся на репетицию?

— Не первый. Я извинялся и говорил, к сожалению, нет. Потому что может показаться, что мы вообще ничего не делаем.

Цитата:

«Волкострелов — великий мастер того, чего у нас на театре никто не умеет: он останавливает мгновения и дает возможность рассмотреть, из чего состоит наша жизнь» (Анна Степанова, «Осторожно, двери открываются», «Страстной бульвар, 10»).

***

Маленькая петербургская кофейня на улице Рубинштейна. Волкострелов опаздывает, но предупреждает об этом через Facebook и извиняется. Наконец мелькает знакомая фигура, хипстеркие очки, растрепанная длинная стрижка, вернее, ее отсутствие, самокат.

— Пойдем, на улице сядем.

Паркует самокат:

— Друзья на день рождения подарили.

— А ты в детстве о чем мечтал? О самокате или о велосипеде?

— Я не мечтал. У меня был велосипед.

— А что круче?

— Слушай, ну что за вопрос такой? Кто круче: медведь или акула? Это же разные вещи. Самокат мобильнее, он удобнее в городских условиях.

— То есть, Дима, ты не хипстер, так просто удобнее, — пытаюсь процитировать одно из недавних интервью Волкострелова.

— Ну, наверное.

— Читаешь, что о тебе пишут?

— Читаю. Все подряд. Это же какой-никакой диалог. Надо находиться в диалоге.

— А на сайте «Волкострелов.ру» — про какие-то звукоизоляционные системы!

— Потому что я забыл проплатить аренду. Я этот сайт делал, когда еще думал, что буду больше актером. В итоге получилось забавно, да?

— Ты сниматься в сериалах стал, еще когда учился в академии?

— Ну да, в конце четвертого курса.

— Зачем? Денег не хватало?

— Не то что не хватало, их вообще не было. Это заработок. Люди так работают. Кстати, очень удобно. В сериале «Обручальное кольцо» я снимался где-то год, у меня там было стабильно четыре съемочных дня в месяц, очень даже нормально, удобно.

— Скажи, как тебя вообще в режиссуру занесло? Ты же вроде не хотел?

— Я столько раз это рассказывал! Все произошло абсолютно случайно. У нас была прекрасная учительница литературы, Александра Иосифовна, она нам давала много факультативных заданий. Я, например, делал доклад про Кафку, а одноклассница — про театр абсурда и про Ионеско. С другой одноклассницей они просто прочитали диалог из «Лысой певицы», и часть класса загорелась желанием что-то такое сделать. В итоге получился совсем не Ионеско, а Зощенко и Хармс. Показали спектакль один раз. И там была моя мама. Она и говорит: «Тебе же вроде интересно?» — «Ну да, — отвечаю, — вроде неплохо».

— Кстати, ты хорошо учился?

— Нет, плохо. Ну, то есть какие-то вещи были мне интересны, вроде литературы. Но учился плохо.

— Потому что неинтересно?

— Можно и так сказать. Книжки было интересно читать, а все остальное…Тем более та же математика, если чуть-чуть упустил момент, все, пиши пропало. Только списывать.

— А ты умеешь списывать?

— Да. Я делал это мастерски, профессионально.

— Так ты лузером, что ли, в школе был?

— Не. Я не был лузером, нет. Просто мне как-то все это было скучно. Но надо же куда-то было пристроить меня. Поэтому я ходил весь 11-й класс на библиотечный факультет  в Институте культуры, на подготовительные курсы. В семье решили, что надо получить бумажку о высшем образовании, а потом уже заниматься тем, чем хочется. Особых талантов и интересов у меня ни к чему не было. И вот мама говорит после школьного спектакля: «Поступай в театральный».

— И ты поступил?

— Конечно. Я был блатным студентом, не поступить не мог. Завкафедрой — мамин товарищ, а папа тогда преподавал в Институте культуры на театральном. Абсолютно блатной был. Вообще Институт культуры всегда считался маргинальным, никто не признавался, что там учится, туда поступали те, кто в другие вузы не прошли, чтобы переждать годик и снова попробовать. Мама и папа там учились, они однокурсники. Мама в дальнейшем жизнь свою с театром не связала, а папа потом учился в Школе-студии МХАТ как художник и работал художником по свету.

— А ты Институт культуры не закончил?

— Ну да, поступил к Додину. И вот к Додину я поступал уже сам, — говорит громко и прямо в диктофон. — Год не доучился, с последнего курса ушел. Когда учился, уже ходил куда-то поступать. К Женовачу поступал, на актерский. Была такая мысль: надо стать сначала хорошим актером, а потом уже заняться режиссурой, если будет получаться. Но тогда шла театральная олимпиада, на которую я активно ходил, и как-то на поступление забил и очень быстро слетел.

— Не было стыдно?

— Да нет. Вообще. Это такое веселье — ходить поступать. Ты же учишься уже, и, важно заметить, учиться было очень здорово и интересно, очень хороший курс и педагоги, а это такое дополнительное развлечение. Но к Додину поступал серьезно. Был человеком с макетом. Один. Тут же в Питере как-то по-другому поступают на режиссуру, а у меня у одного из многих абитуриентов был и макет, и экспликация.

— В академии учился уже хорошо?

— Да я и в Институте культуры учился хорошо. А в академии в итоге в дипломе были почти все пятерки и одна тройка — по мастерству.

— Прогуливал, что ли?

— Просто не получалось. Сначала да, а потом перестало, вот и все.

— Ты хотел ставить, а тебя заставляли играть этюды?

— Ну, как сказать, — и молчит. — В какой-то момент началось внутреннее расхождение с системой, в которой мы находились. Может, поэтому не выходило. А может, перестало получаться, и началось расхождение с системой. В общем, в конце четвертого курса Лев Абрамович сказал: «Волкострелов, скорее всего, ошибка набора, надо это признать».

— Прямо при тебе сказал?

— Лично мне сказал. При всех.

— И как с этим дальше жить?

— Абсолютно нормально. В этот момент у меня было какое-то осознание своей личной правоты. Для меня это не было ударом. На пятом курсе был момент, когда я думал — пусть катится все куда подальше, забираю документы. Но собрался и решил дотерпеть. Прежде всего благодаря нашему педагогу, она мне помогла очень.

— А сейчас на театроведческом про тебя работы пишут!

— Да, слышал об этом.

— А с Додиным общаешься?

— Нет возможности. Он не смотрел ни одной нашей работы, но видел я его совсем недавно, ходил на «Вишневый сад», и мы пересеклись за кулисами. Но у меня нет никаких претензий, никакой неудовлетворенности или чего-то такого. Есть уважение, благодарность. Эти пять лет — важный опыт. Благодаря ему, Додину, в моей жизни появились люди, которые мне важны и с которыми я работаю. Просто я понял, что есть определенная система, а меня в этой системе нет. Невозможно. Не получается.

Цитата:

«Целая вечность в кромешной темноте в начале спектакля — это прием смелый. Непопулярный. Возмутительный, возмущающий с гарантией» (Ася Волошина, «Sense and сенсорность», «Петербургский театральный журнал»).

***

ТЮЗ имени Брянцева. В Малом зале не просто яблоку негде упасть, самому Волкострелову, кажется, негде приткнуться. «Беккет. Пьесы» — это девять пьес Беккета, которые раньше не ставились в России. Некоторые переведены специально для спектакля. Свет гаснет. В кромешной тьме раздаются шорохи, шуршания, какие-то звуки. Это длится  минуту. Пять. Десять.

— Что это такое! — раздается из зала. — Включите свет! Это что за профанация? За что мы 500 рублей отдали?

— У меня вообще страх темноты. Когда будет свет? — подключается второй голос.

Это говорит режиссер, и становится очевидно, что происходящее не часть спектакля.

— Скоро будет свет. Давайте уважать друг друга. Давайте помолчим и послушаем музыку и тишину.

После спектакля я спрашиваю:

— Ты о таких зрителях как-то думаешь?

— Никогда не ждешь настолько агрессивной реакции. Нас шокировала реакция публики на «Любовную историю», никто ее не ожидал. Вчера тоже мы не ожидали. Никто вообще ничего не ждал, ничего ведь не было сверхъестественного, это же простая вещь — пьеса для радио. Мы ее слышим, но не видим. Нормально же. Очень просто все.

— Ага. А в каком-то интервью ты говорил, что гроб покупал для спектакля. Тоже просто?

— Да. На четвертом курсе еще в Институте культуры для «Смерти Тарелкина» покупал. Я приехал, выписал его в одном месте. Самый дешевый. Тысячу с копейками он тогда стоил, что ли. Самый примитивный, классический. Поехал на склад. Мне говорят: «Вот ваш гроб, забирайте». А у меня ни машины, ничего. Иду на трассу ловить машину. Сначала торможу газели и микроавтобусы, но когда объясняю, что нужно везти, все почему-то отказываются. Хотя я говорю, что гроб пустой, все нормально, это для спектакля, но как-то нет. Я уже отчаялся, начал ловить все подряд машины, и остановилась «Волга» с багажником на крыше. Я сказал водителю, что нужно везти гроб, и он такой: «Да легко! Поехали». Мы прицепили гроб на крышу машины и повезли его по улицам Москвы. Было интересно наблюдать за реакцией людей.

— И какие реакции были самыми необычными?

— Да ничего необычного. Все и удивлялись, и пугались. Вот.

— Эпатировать людей ты не собирался?

— Не-ет! Ну это же «Смерть Тарелкина». Там же все начинается с того, что Тарелкин в гробу лежит и примеривается, удобно ему или нет. Значит, нужен гроб.

— То есть и сейчас ты не пытаешься эпатировать публику, а она как-то эпатируется?

— Получается, что так.

— У тебя никогда не было ощущения, что ты делаешь нечто, что может смущать?

— Ну, ты же не думаешь о каком-то абстрактном зрителе. Хотя есть режиссеры, которые так делают. А мы по себе судим — есть мы, есть наше понимание, оно нам кажется интересным и правильным. На это и равняемся.

— А как же некий среднестатистический зритель?

— Такого не бывает. Каждый человек уникален, отделен. Не встречал я среднестатистического зрителя, это кто? Каждый человек уникален, и прочая, и прочая. А мы про среднестатистического зрителя тут. Мне кажется, среднестатистический зритель — странное понятие, наверное, так ставить возможно, но я стараюсь этого не делать.

— Но на кого-то же ты ориентируешься, когда работаешь?

— На себя. А на кого еще ориентироваться?

Цитата:

«Этому умнику идет быть чувствительным. Он, кажется, сам это понял и сейчас развернется в полную мощь — да так, что ни одному сентименталисту-жанровику из репертуарного театра мало не покажется (Ольга Шакина, «Самый гуманный сад в мире», Colta.ru).

***

ТЮЗ имени Брянцева. Небольшой зал, в котором играется финал «Бэккет. Пьесы», превращен в подобие свалки. Здесь и использованная пластиковая посуда, и какие-то бесконечные бумажки, и даже одиноко валяющийся ботинок. Среди гор мусора сидит один из зрителей, руководитель художественных проектов ТЮЗа Адольф Шапиро.

— Что мною движет, когда я приглашаю молодых режиссеров? — переспрашивает Адольф Яковлевич. — Слова Пушкина: «Здравствуй, племя младое, незнакомое».  Это часто звучит как клич, а я тут ударение делаю все-таки на слове «не-зна-ко-мое».  Естественно, я хочу понять Волкострелова, и мне интересно, что он делает. Поэтому я как бы в этом смысле зритель. Плюс мною движет забота о театре, который развивается от лаборатории. Я хочу дать дорогу этому поиску.

Продолжаем разговор с Волкостреловым.

— Был человек, в каком-то смысле благословивший тебя в профессии?

— Ох, как пафосно.

— Я сейчас про некую инициацию.

— С одной стороны, этого не требовалось, но были моменты, когда… Папа вот так сильно мог что-то сказать. Был сопричастен. В нескольких моментах его одобрение было мне важно.

— А мама?

— Мама приходит, но ей не очень нравится.

— Говорит «кого ж я родила»?

— Не, так не говорит, но мечтает о другом театре. С какими-то вещами она не согласна. Нецензурная речь ей не нравится. В общем, это не совсем ее, наверное.

— Тебя родители первый раз в театр отвели?

— Да. Это было первое условно сильное впечатление, хотя я не очень понимал, что к чему. «Тартюф» во МХАТе. Конечно, я не знал, почему актер читает такие длинные монологи и все смеются, но чувствовал, что происходит что-то серьезное.

— А лет тебе сколько было?

— Слушай. Не помню. Мне кажется, лет семь или девять. Я с самого начала смотрел с родителями взрослые фильмы, это было нормально. Сюсюканья не было.

— А любимая книга в детстве?

— Я рано начал читать, в четыре или пять лет, мама же педагог. Помню, взахлеб читал фантастику, Азимова. Еще была трэш-фантастика. Такая толстенная книга без обложки, сильно потертая, затасканная, нашел ее в библиотеке. Тогда я много ходил в библиотеку и выгребал оттуда всю фантастику. Потом, понятно, «Три мушкетера», « Граф Монтекристо» и прочее.

— Домашний книжный мальчик.

— Да. Не дворовый ребенок. Сначала мы жили в коммуналке на Чистых прудах, и во дворе у нас там ничего не происходило. Мама была директором детского клуба, и я там много времени проводил в кружках — рисования, керамики, еще чего-то. Начал шляться по улицам уже в седьмом-восьмом классе.

— Все тихо-мирно, никаких драк?

— Драк вообще в моей жизни было — пальцев одной руки хватит, чтобы пересчитать. И били меня, естественно. Я два раза в жизни ударил человека, и это не самая приятная история. Мне кажется, драка — это нечто, сильно унижающее человеческое достоинство.

— В «Мы из будущего» вы с Козловским забавно деретесь!

— Это ставили каскадеры, и мне было очень сложно, у меня не было такого в жизни, не знаю, как это.

— А что может унизить человека сильнее драки? Что-то худшее для тебя есть?

— Понимаешь, нет в унижении градации: что больше унижает, что меньше, унижает или нет. И уже не важно, оскорбление, драка — какая разница.

Волкострелов долго молчит.

— Насколько сильным должно быть унижение, чтобы ты поднял руку?

— Нет ответа. Это вещи, которые ты не можешь прогнозировать. Поведенческие. Ганди как-то спросили: «А если к вам в дом заползет змея, вы сможете ее убить?» Ганди ответил: «Нет, я попробую ее убедить».

— А ты попробуешь убедить?

— Я не знаю, я же не Ганди.

Цитата:

«Дмитрий, я после просмотра “ТТ” с вами в главной роли стала бояться вечером на улицу выходить… Вы так натурально сыграли злодея, что даже не верится, что это игра. Необыкновенный вы человек. И актер от Бога!» (Annie, форум «Кино-театр.ру»).

***

Крыльцо Театра на Таганке. Перерыв перед обсуждением спектакля «1968. Новый мир». Волкострелов курит.

— У тебя же был период популярности, влюбленные девочки. Или все досталось Козловскому?

— Ну, был небольшой период, да. И что?

— Как ты относишься к славе?

— Не отношусь никак. Ну, конечно, кто об этом не мечтает, кто этого не хочет? Все мы хотим признания. Все хотим любви, все хотим славы. Но очевидно, что невозможно работать так. Хотя — возможно. И есть примеры. Но не это же главное.

— А что главное?

— Что главное? — Долго молчит. Отводит глаза. — Знаешь, говорят, что быть хорошим человеком — это не профессия. Но мне кажется, профессия, и очень непростая. Тяжелый труд.

— А ты хороший человек?

— Нет. У всех же есть скелеты в шкафах. Я часто бываю несдержан, иногда хамлю людям, всякое бывает. Я кричу на людей. Это очень неприятно. Но такое происходит.

— Ты выбрал бы быть хорошим человеком и плохим режиссером, или наоборот?

— Есть этика профессии. Есть внутренняя этика. — Снова смотрит в сторону.

— Ну хорошо. Проще пример. Приходит твоя актриса и говорит: «Я беременна, выхожу замуж, играть не могу». А у тебя — премьера.

— Ну, это более важные вещи.

— Рождение ребенка?

— Конечно. — Снова молчит. — Актриса из «Беккета» недавно родила. Летом. Репетировать она стала только в августе, а премьера в начале сентября. И вот она сказала, что согласилась потому, что знала — не будет фанатизма.

— И ты спокойно отпускаешь ее с репетиций к ребенку?

— Ну а как? Естественно. Важно уметь договариваться. Ребенок в любом случае важнее спектакля. И мне нужно только радоваться, что мать проводит не все время с младенцем, а находит часы и для Беккета. Вот и все.

— Без фанатизма в работе?

— Конечно. Потому что фанатизм ослепляет.

Цитата:

«Если у Вырыпаева герой “Июля”, заняв место Бога, прекращал свое земное существование, то у Волкострелова Человек-Тело и Бог-Слово сливаются в финале спектакля в единое целое» (Дмитрий Ренанский, «Петербургский счет»).

***

На лавочке недалеко от ТЮЗа имени Брянцева мы сидим с актрисой «театра post» Аленой Старостиной. В жизни Старостина почти такая же, как в спектаклях Волкострелова, — небрежный пучок, легкий прищур кошачьих глаз, неброская одежда и при этом невероятная манкость, которой по-женски даже не завидуешь, а только восхищаешься. Был период, когда Старостина чуть ли не каждый день выходила на сцену додинского Театра Европы. А потом ушла. В «театр post».

— Мне просто интересно работать с Димой, — говорит Алена. — Как актрисе мне не хочется работать в других театрах. Не хочу ходить туда. А Дима дает возможность размышлять, дает зрителю почувствовать себя свободным. В нашей сегодняшней ситуации это так редко, когда ты вдруг начинаешь чувствовать себя свободным.

Возвращаюсь к Волкострелову.

— Ты в бога веришь?

Молчит опять.

— Не знаю, сложный вопрос. Я больше верю в искусство.

— Как в силу или как в божество?

— Глупо верить в искусство как в божество и глупо верить в искусство как в силу. Это вещь, которая тебе помогает. Что касается религии, церкви, то был момент в моей жизни, когда церковь мне очень сильно помогла. Я получил помощь. Но искусство тоже может ее оказать.

— Творить можно для себя, а можно для бога.

— Ну, тут такая территория, понимаешь, — и снова отводит глаза. — Не могу сказать однозначно, что я атеист. «Я — атеист». Нет. Не могу так заявить. — Пауза. — Но и заявить, что я верующий, тоже не могу, — выдыхает. — Как-то так.

— Ты говорил о церкви и религии. Мне кажется, что это как некий провайдер, они же разными могут быть, а цель — одна.

— Не совсем верное отношение, мне кажется. На Пасху я хожу в церковь, с детства. Всегда семьей ходили в церковь на Пасху, и я продолжаю это делать. Для меня это один из самых прекрасных праздников по своей сути, по мысли. Потому что когда, не знаю, «Христос Воскресе из мертвых, смертию смерть поправ», это же самое совершенное поэтическое высказывание! Смертию смерть поправ — фантастика, представляешь, — вдруг чуть ли не впервые за все интервью Волкострелов смотрит мне в глаза.

— Смерти боишься?

— Уф-ф… ну а кто не боится? Смерть — то, что бывает с другими.

— Можно же бояться чужой смерти.

— Ну, как сказать, я переживал смерть близкого человека. Это меняет твое отношение. Да, боюсь. Не хотелось бы. Много же всего интересного. Понимаешь?

— Ты вот на митинги ходишь. Зачем?

— Чтобы не оставаться дома.

— Это вопрос совести?

— Ну да. История людей, которые в 1968 году вышли на Красную площадь, очень важна. Благодаря им мне чуть менее стыдно за нашу страну, за наш народ.

— Сегодня такое возможно?

— Сейчас побольше народу выходит.

— Побольше — не так страшно.

— К счастью, мы пока не в той ситуации, в какой находились они.

Цитата:

«Коренной москвич Дмитрий Волкострелов возвратился с гастролями созданного им “театра post” в родной город уже сугубо питерским режиссером» (Анна Степанова, «Осторожно, двери открываются!», «Страстной бульвар, 10»).

***

01.31 ночи. На экране моего мобильного мигает значок приложения Swarm: «Дмитрий Волкострелов отметился в ТЮЗ имени Брянцева». Открываю историю чекинов: Московский вокзал, Ленинградский вокзал, Курский вокзал, Московский вокзал.

— Где твой дом?

— Нигде. Буквально нигде.

— А мастерская у тебя какая-то есть, кабинет?

— Нет. Я не работаю в кабинете. Условно дома — в месте, где я сплю, я не могу работать. Могу что-то делать только в кофейнях. Поэтому запрет на курение там для меня большая проблема.

— То есть для тебя дом не то место, куда ты возвращаешься или где сейчас находишься?

— У меня нет ощущения, что есть место, которое я могу назвать домом. Когда уезжал в Петербург учиться, было чувство, что я уезжаю из дома, и теперь, вероятно, какое-то время я поживу без этого понятия. И вот живу без него 12 лет.

— А своим городом ты считаешь Москву или Петербург?

— И тот, и другой, и какой-нибудь еще.

Ахматова тестировала новых знакомых, выясняя, что они предпочитают, собак или кошек, чай или кофе, Мандельштама или Пастернака, считая, что так можно выделить два полюса человеческой натуры. Первые предпочитают кофе, кошку и Мандельштама, вторые — чай, собаку, Пастернака. Есть версия, что первый полюс петербургский, второй московский. Я спрашиваю Волкострелова, кого он выбирает, собаку или кошку.

— Тест Ахматовой? Собака, кофе, Пастернак. Хотя по поводу Пастернака еще бы подумал, потому как от Мандельштама отказаться тоже нельзя.

— А есть что-то, чего ты в профессии не будешь делать ни за какие деньги?

— Наверное. Хотя, с другой стороны, у меня был прекрасный опыт, когда в МГУКИ я долго выпендривался и не мог определиться, то «Войцека» хотел делать, то что-то еще, и в итоге руководитель курса сказала: «Будешь ставить Мольера». А Мольер — это не смешно, убого, глупо и вообще. Вот такое мнение. Но делать нечего. И дальше ты идешь в библиотеку, сидишь, читаешь одну книжку, вторую, третью по Мольеру. Потом все пьесы. Потом, если повезет, смотришь хороший спектакль. Потом еще что-то. И со временем понимаешь, что Мольер офигенный драматург и вообще крутой. И все становится очень интересно. Это вопрос работы.

— У тебя есть представление об идеальном театре? Если ты его в принципе строишь.

— Ну, началось. Пожалуй, да. Наверное, это театр горизонтальных связей. В русской традиции театр — всегда вертикальная история. Когда есть некий художественный лидер, худрук, по-разному можно называть, и он принимает все решения. Мне кажется, вертикальная система обречена, рано или поздно она рушится. Думаю, в горизонтальной системе существует возможность бесконечного обновления и восстановления.

— Ты знаешь, что тебя за глаза зовут Волком?

— Меня и в глаза так некоторые зовут. А кое-кто — Волчарой.

P.S. «Вот что скажу про Волкострелова. Я считаю его искренним художником. Искренним человеком и искренним режиссером. Сегодня в театре — как в традиционном, так и в новом — огромное количество рутины, мракобесия и тупости, мертвого, пустого и фальшивого.  Волкострелов — совсем другое дело. Они с Перетрухиной — из по-настоящему новых. То, что они делают, можно понимать или не понимать, но это точно не имитация и не фальшь. Риск, безусловно, есть, и никаких гарантий быть не может. Но Волкострелов — человек умный и гибкий. Он тверд, но умеет слушать. Поэтому у него может получиться» (Валерий Фокин, худрук Александринского театра, президент Центра имени Мейерхольда в интервью Елене Ковальской, Colta.ru).

Дмитрий Волкострелов родился 17 августа 1982 года в Москве. В неполные 16 лет поступил в Московский университет культуры и искусств на кафедру режиссуры и мастерства актера (курс Ларисы Шаевой), участвовал в спектаклях театра-студии Дома студента на Вернадского МГУ.  МГУКИ не окончил — в 2002 году стал студентом Мастерской Льва Додина режиссерского факультета  СПбГАТИ. Выпустился из академии  в 2007 году с актерским дипломом. Принимал участие в создании спектакля «Жизнь и судьба» по роману Василия Гроссмана. Широкому зрителю стал известен в 2008 году после роли Чухи в фильме «Мы из будущего». Режиссерский дебют — спектакль «Июль» по тексту Ивана Вырыпаева, за который в 2011 году Волкострелов получил  премию «Прорыв» как лучший молодой режиссер-постановщик. С 2011 года — худрук независимого петербуржского «театра post». В 2013 году творческий дуэт Дмитрия Волкострелова и художницы Ксении Перетрухиной был награжден специальной премией жюри «Золотая маска» за театральный сезон 2011/12.

У партнеров

    «Русский репортер»
    №44 (372) 13 ноября 2014
    Молодежные банды
    Содержание:
    Парни с окраин

    Дмитрий Громов из Института этнологии и антропологии РАН руководит проектом по изучению разновидности Человека Разумного, в народе известной как гопники. Вместе с коллегами из других регионов Громов пытается разобраться, что же на самом деле представляет собой уличная «пацанская среда»; ученых интересует ее история, ценности и правила, быт и фольклор

    Реклама