Перезагрузка Пятой республики

Актуально
Москва, 22.01.2015
«Русский репортер» №4 (380)
Фраза «Je suis Charlie» («Я — Шарли») для Старого Cвета становится лозунгом десятилетия. После теракта 7 января, когда в редакции сатирического еженедельника Charlie Hebdo были убиты двенадцать человек, во Франции прошел многомиллионный Марш единства французов, и началась ожесточенная дискуссия о том, что важнее — свобода самовыражения или традиционные ценности. Волну протеста против воинствующего исламизма оседлали действующие политики, но уже сейчас очевидно, что Европу ждет полномасштабная ценностная перезагрузка. Корреспондент «РР» побывала в Париже и попыталась понять, что творится в головах рядовых французов

Фото: Don Emmert/AFP/East News

Сначала они перепутали адрес и зашли в соседний дом. Спросили, где находится редакция «Шарли Эбдо», узнали правильный адрес, вернулись. Возле здания редакции встретили художницу Коринн Рей по прозвищу Коко, которая вышла, чтобы забрать дочку из детского сада. Под дулами Калашниковых Коко набрала код на двери, преступники зашли вместе с ней, художница спряталась в своем кабинете.

В редакции шла планерка. Обсуждали только что вышедший номер с Мишелем Уэльбеком на обложке. Его новый роман «Покорность» вызвал противоречивые оценки: одним журналистам он понравился, другие считали, что, поддерживая Уэльбека, редакция встает на сторону националистов, которых в «Шарли Эбдо» было принято ненавидеть не меньше, чем исламистов. У одного из художников был день рождения, кто-то принес в редакцию тортик и ветчину. Журналисты, как всегда, отпускали неприличные шутки, главный редактор Стефан Шарбоннье по прозвищу Шарб, как всегда, рисовал. По словам коллег, он рисовал при любой возможности. А еще у него был личный телохранитель.

Дальше произошло то, после чего Франция до сих пор не может прийти в себя. Преступники поднялись на второй этаж, убили охранника, дважды воскликнули «Аллах Акбар!», спросили, где Шарб, и поочередно расстреляли десять человек — главного редактора, четырех карикатуристов, двух пишущих журналистов, корректора, телохранителя и случайного гостя, который зашел в редакцию на день рождения.

Все продолжалось не дольше пяти минут. Спаслись несколько человек, среди них — криминальный репортер Сеголен Винсон, от которой французская пресса позже узнала подробности. Она рассказала журналистам газеты Liberation, как смотрела в глаза убийце. «Я не хотела терять с ним визуальный контакт, потому что рядом со мной на полу лежал дизайнер Жан-Люк, которого террорист не видел», — говорит Винсон. «Не бойся, я тебя не убью, — сказал боевик. — Мы не стреляем в женщин. Но то, что вы делаете, неправильно. За то, что я тебя пощадил, ты должна прочесть Коран». Позже оказалось, что террорист говорил неправду — среди убитых была и женщина, обозреватель Эльза Кайат.

После этого террористы сели в машину и уехали. На бульваре Ришар Ленуар их ждал полицейский патруль. Навстречу террористам выбежал сорокадвухлетний полицейский Ахмет Мерабет, мусульманин, выросший во Франции. Его ранили в ногу, он упал, боевики остановили машину и направились к Ахмету. «Ты убить нас хочешь?» — спросил один из боевиков. «Да нет, шеф, все нормально», — крикнул раненый полицейский, беспомощно поднимая руку. На видео, снятом из окна соседнего дома, видно, как боевик добивает Ахмета выстрелом в голову, после чего оба террориста садятся в машину и уезжают. По дороге у них что-то не заладилось — в 19-м округе Парижа преступники бросили свой «Ситроен», зачем-то оставив в нем все свои документы, и пересели на машину «Рено Клио», которую отняли у первого попавшегося водителя. Поскольку документы остались в «Ситроене», весь мир быстро узнал, что террористов зовут Шериф и Саид Куаши и что они граждане Франции.

Запрещено запрещать

Французы отреагировали на произошедшее свойственным им способом — вышли на площадь Республики. Плакали, кричали, рисовали плакаты «Я — Шарли». На следующий день, в четверг, во всех госучреждениях была объявлена минута молчания. Учителя в арабских пригородах жаловались, что школьники ее игнорировали, другие учителя возражали, что даже таким детям все можно объяснить. У входа в редакцию «Шарли Эбдо» образовался народный музей — цветы, свечки, много карандашей и фломастеров, смешных и трогательных писем. Каждый день у памятника собираются люди, кто-то под дождем играет на рояле, все бесконечно обсуждают произошедшее.

— Мой девятилетний сын так испугался — закрыл все окна в квартире, опустил шторы и сидел в темноте, — рассказывает одна француженка. — А ночью пришел ко мне в постель и плакал: «Жалко полицейского». На следующий день принеc мне 100 евро, все свои сбережения, чтобы я отдала их в фонд помощи семьям погибших.

— Ты знаешь, я вот только сегодня впервые начал свистеть. В смысле — насвистывать мелодии. До этого не мог, — спустя неделю после теракта говорит мой приятель, журналист-фрилансер Эммануэль Гильман д’Эшон, циничный мизантроп, которого, казалось бы, ничем невозможно поразить.

— Эти люди, которых убили, они были такие, такие… как мы! — говорит директор школы журналистики EMI-CFD Марк Мантрэ. — Я лично знал карикатуриста  Оноре, ему было 73 года. Вообще в Париже трудно найти журналиста, который бы не был знаком с кем-нибудь из них. Это были прекрасные люди, веселые, умные, любящие жизнь во всех ее проявлениях. Как у нас говорят — «бонвиваны». Да, они считали, что можно смеяться над чем угодно — над мусульманами, над евреями, над холокостом, даже над ценностями республики. Для них, можно сказать, не было ничего святого. За исключением красного вина. Каждый понедельник, в день сдачи номера, у них в редакции была пьянка, там было много вина и много женщин.

— Невозможно поверить! — продолжает Эммануэль. — Эти пожилые художники, Кабю и Волински, — последние представители поколения 68 года, анархисты, бунтари, вечные подростки, которые когда-то действовали под лозунгами «Вся власть воображению» и «Запрещено запрещать», провоцировали, все ставили под сомнение! И в то же время это люди из нашего детства, это тот самый дядя Кабю, который по телевизору учил нас рисовать в передаче «Переменка»! Это все равно что в России убить Успенского, или Данелию, или Котеночкина. Но парадокс в том, что как раз убийцы всего этого не знали! Они выросли в параллельном мире, смотрели другие передачи. Они безошибочно попали в наш символ, хотя стреляли вслепую.

Не успели французы опомниться, как последовало продолжение. В тот же вечер кто-то выпустил несколько пуль в тридцатидвухлетнего француза, который совершал пробежку в пригороде Фонтене-о-Роз. В четверг, 8 января, человек в маске застрелил сотрудницу полиции Клариссу в пригороде Монруж. А в пятницу утром братья Куаши, предварительно ограбив бензоколонку и сменив еще один автомобиль, забаррикадировались в типографии в 20 километрах от аэропорта Шарль де Голль и захватили заложника. На следующий день полиция сообщила, что и убийство Клариссы, и нападение на бегуна совершил тридцатидвухлетний гражданин Франции Амеди Кулибали, сообщик братьев Куаши. Но его самое крупное преступление было впереди: 9 января, в тот же день, когда Куаши заняли типографию, Кулибали ворвался в здание кошерного супермаркета Hyperkosher на окраине Парижа, убил четырех человек и захватил заложников.

Штурм в еврейском магазине и в типографии проходил практически одновременно. 15 заложников спас восемнадцатилетний кассир Лассан Батили. Черный мусульманин, гражданин Мали, Батили отвел часть клиентов супермаркета в морозильную камеру, отключил охлаждение, закрыл дверь и сказал всем сидеть тихо. Потом он рассказал журналистам, что сам раньше использовал это помещение для того, чтобы совершать намаз. Когда Батили вышел на улицу, полицейские приняли его за террориста — повалили на землю, приказали держать руки за головой. Батили задержали на полтора часа, и он помог полиции, нарисовав план магазина, в котором работал. Потом перед ним извинились, и в благодарность за помощь Франция на днях должна предоставить ему гражданство.

Обе спецоперации прошли успешно, полицейские практически одновременно убили Кулибали в супермаркете и братьев Куаши в типографии. Никто из заложников во время штурма не пострадал. Всего за эти три дня жертвами терактов стали 17 человек.

Правые и левые

— Все эти события — последствия исламизации Франции и неконтролируемой иммиграции, — чеканит Франсуа Костантини, специалист по международным отношениям, автор книг по геополитике, близкий к ультраправой партии «Национальный фронт», в последнее время очень популярной во Франции. Я встретила Костантини в дни траура на площади Республики, и он очень обрадовался, что я из России — он был в Москве в 91-м году, общался с Грачевым, Руцким, Рогозиным и Жириновским.

— Правильно мне тогда сказал Жириновский: мусульмане захватят вашу страну, как турки Константинополь. Каждый год к нам легально въезжает 200 тысяч человек. Когда я был маленьким, в каждом школьном классе было не больше двух-трех мусульман — сейчас их 25. Съездите в пригороды и убедитесь. Эти люди не признают наши ценности. Я считаю, что их надо отправить обратно и закрыть границы. Невозможно заниматься уборкой дома, когда течет крыша. Возможно, нам придется покончить с шенгенской системой — она очень уязвима для международного терроризма. У нас даже белые французы все чаще попадают под влияние исламизма, едут воевать в Сирию. Наша страна теряет свое лицо, вместо него возникает пустота, а на пустое место охотно приходят радикалы.

— Самое ужасное — это если государство под предлогом борьбы с исламизмом ограничит наши права, усилит контроль и наблюдение, — говорит троцкист Франк Лемарк. — А ведь проблема не национальная и не религиозная, а социальная! Люди, которые совершили эти теракты, родились и выросли во Франции, они продукт нашей системы. Все сейчас говорят на эту тему — и никто ни разу не произнес слово «безработица»! Наверное, вы плохо помните, но когда-то у нас была коммунистическая партия. Она была лживая и продажная (мы, троцкисты, ее терпеть не можем), она была под колпаком у КПСС, но все-таки она организовывала жизнь рабочих, пригороды были «красными». Все арабы входили в профсоюзы, которые были мощным инструментом влияния на власть. А потом коммунисты вместе с Советским Cоюзом ушли в небытие. И теперь пустое место пытаются занять радикальные силы — исламисты с одной стороны, националисты — с другой. Если у молодого человека нет работы, нет перспектив, нет будущего, поездка в Сирию покажется ему романтической мечтой, глотком воздуха, позволяющим вырваться из этой унылой жизни. Съездите в пригороды и убедитесь.

На районе

«Пригороды» (banlieux) — это совсем близко к центру города, они начинаются сразу за пределами парижского «третьего кольца». Их мир невероятно разнообразен — среди них есть и скучно-благополучные, и скучно-депрессивные районы, куда не зайдет ни один буржуа; там белые лица — редкое исключение. Читатель, ожидающий колоритного описания трущоб, будет разочарован: даже печально известный в местной прессе  городок Сен-Дени выглядит не страшнее, чем наше Бирюлево или Новогиреево. Там и здесь можно встретить небольшие группы молодых парней, которые внешне вполне соответствуют нашему понятию «гопники» с той разницей, что кожа у них другого цвета. Меньше всего они похожи на религиозных фанатиков. Стоят, пьют пиво, курят и разговаривают. Иногда кто-нибудь приезжает на машине, в которой может громко играть музыка — не арабские песнопения, а обычная западная попса.

Тем не менее именно из такой среды вышли и братья Куаши, и Амеди Кулибали, утверждает социолог Тома Собаде. В 90-е он сам был жителем неблагополучного пригорода и до двадцати лет тусовался среди уличной молодежи, а став социологом, взялся ее изучать. По словам Собаде, даже в самых бедных кварталах на улице проводит время не больше 10 процентов молодежи. Они ночуют дома, но главное пространство жизни — деньги, дружба, развлечения — для них на улице.

— Национальный состав вы угадали правильно: от 60 до 80 процентов — небелые французы. Вам будет довольно трудно находиться в этой компании, если вы не испытываете уважения к исламу. Уровень образования очень низкий, почти у всех проблемы в школе. Читать могут нормально, грамотно писать — уже с трудом. А в остальном — стечение обстоятельств. Я, например, вырос с матерью-одиночкой, она все время работала, дома мне было скучно. Лет до четырнадцати я звал друзей в гости, и мы играли. А потом друзья заявили, что они теперь мужчины, мужчины не играют. Я сначала не хотел идти на улицу, но однажды, сидя дома один, услышал через окно громкий смех — и пошел к ним.

— И чем вы там занимались?

— В основном скучали. «Привет! — Привет! — Ты что делаешь? — Да ничего. — И я ничего». Иногда играли в футбол, иногда приторговывали наркотиками, иногда танцевали, если кто-нибудь принесет музыку. Много скуки, немного спорта, драки, мелкий криминал.

Разумеется, там есть своя иерархия, рассказывает Собаде, — мелкие наркоторговцы выполняют поручения крупных, а крупные поддерживают хорошие связи с полицией. Наркобароны дают полицейским деньги и информацию — по их наводке полицейские ловят мелких наркоторговцев.

— Они держат на свободе крупную рыбу, чтобы время от времени ловить мелкую. Кроме того, крупные рыбы помогают держать ситуацию в районе под контролем. Например, когда в 2005 году в пригородах были бунты, поджоги машин, в моем квартале это кончилось тем, что районный авторитет Фарук помог полиции найти зачинщиков. Около десяти человек посадили, остальным просто дали в морду. Кстати, тюрьма — неплохой способ сделать карьеру в этом мире. Тот же Кулибали был посажен как мелкая рыбка, а из тюрьмы вышел уже крупной. Там же он стал сторонником радикального ислама — прямо как в фильме Жака Одиара «Пророк», посмотрите, там все очень правдоподобно.

Но салафитом можно стать не только в тюрьме: Собаде не раз наблюдал, как к уличным компаниям подходят взрослые бородатые дядьки в длинных платьях и начинают объяснять молодым людям, что они ненастоящие мусульмане, что не нужно курить, есть свинину и так далее. Одни подростки кивают, но пропускают мимо ушей и, как только старые зануды уходят, с облегчением зажигают потушенные бычки. Другие почему-то начинают интересоваться и задавать вопросы. Потом их можно отвести поговорить в другое место — «но не в мечеть, там полиция всех прослушивает, лучше ко мне домой». И там уже ориентировать на джихад.

Ислам — религия без институций, у духовенства нет иерерхии, и любой человек, рассуждающий о смысле Корана, может претендовать на роль учителя. Какой-либо официальной силы, которая объявит его еретиком, в исламе нет, объясняет инженер Биляль, постоянный прихожанин ценральной парижской мечети. По его словам, проповедники радикальных течений часто ведут разговоры с молодежью в мечети между молитвами. И никто не может их оттуда выгнать, потому что мечеть — это святое. Кроме того, в пригородах мечетей мало, и идея помолиться у кого-нибудь дома не вызовет никаких подозрений.

— И что же, государство совсем ничего не делает, чтобы как-то адаптировать этих ребят? Неужели нельзя предложить им что-то более интересное, чем джихад? — спрашиваю я социолога Собаде.

— Ну почему же, делает, довольно много. Есть развлекательные центры для подростков, есть социальные работники. Но все это бьет мимо цели. Например, ты гуляешь всю ночь, просыпаешься после обеда, а социальный центр работает до шести. Да и что там делать? Ну в карты поиграешь, кино посмотришь. Приходишь к соцработнику, он предлагает тебе блестящие перспективы поездки на море. И ты ему говоришь, вернее, ты ему думаешь: в детстве мне нравилось ездить на море, но сейчас мне уже семнадцать лет, я не хочу развлекаться за чужой счет, я хочу зарабатывать, хочу хорошую тачку, модную одежду, — интеллигентный Тома вдруг начинает говорить с таким напором и жестикуляцией, что я отчетливо вижу в нем бывшего семнадцатилетнего гангстера. — Ты можешь это мне дать? Нет? Предлагаешь пройти обучение, чтобы получить профессию? Да знаем мы это — работаешь бесплатно три месяца, а потом опять на биржу труда. Наш районный авторитет Фарук шесть раз проходил такую «переквалификацию», прежде чем занялся наркотиками.

Все прощено

«У меня опять стоит!» — радуется восьмидесятилетний Жорж Волински с крылышками на последней странице нового номера «Шарли Эбдо», который даже в Париже уже невозможно достать, несмотря на то что он вышел миллионными тиражами. До смерти Волински был самым большим пошляком в редакции, все время шутил на тему женщин и секса. Теперь он радуется тому, что французское общество объединилось в его поддержку, и смеется из-за того, что на Марш единства в Париже пришли политики, над которыми он всю жизнь издевался. «А где же 70 девственниц?» — вопрошают террористы на другой картинке. «Они с карикатуристами», — отвечает из облака кто-то невидимый. На обложке журнала плачет Пророк с плакатом «Я — Шарли». «Все прощено», — пишет с небес кто-то невидимый.

В одной из средних школ Сан-Дени чернокожий мусульманин Исмаил в начале урока устроил свою собственную минуту молчания. Учительница сказала всем садиться, а он остался стоять с плакатом «Я — Шарли». Одноклассники заржали. «Ты это сделал, чтобы все посмеялись?» — спросила учительница. Подросток обиделся и с тех пор с ней не разговаривает.

У партнеров

    «Русский репортер»
    №4 (380) 22 января 2015
    Прогнозы
    Содержание:
    От редактора
    Вехи
    Специальный проект
    Реклама