Человек без айфона

Культура
Москва, 14.05.2015
«Русский репортер» №12 (388)
В московском центре дизайна Artplay 15 мая открывается выставка «100 фотографий Сергея Максимишина». Максимишин — один из самых узнаваемых в мире российских фотожурналистов, дважды лауреат World Press Photo, кумир для множества начинающих фотографов. В последнее время он приобрел известность не только в публицистической, но и в художественной среде: его фотографии, снятые для СМИ как будто бы «на злобу дня», сегодня продаются в галереях и на арт-аукционах мирового уровня. Это не удивительно: до того как стать фотографом, Максимишин пять лет проработал в лаборатории научно-технической экспертизы Эрмитажа. «Русский репортер» выбрал для этой публикации не самые известные, но самые художественные работы знаменитого фотографа — те, в которых магия момента и точность авторского взгляда, соединяясь, создают настоящее произведение искусства

Фото: Сергей Максимишин

Выставка «100 фотографий» — это какая-то веха в твоем творчестве или обычная выставка?

История такая. Вообще-то я пишу книжку. Когда я хотел стать фотографом, прочитал, наверное, все фотографические книжки, которые были изданы, и всегда мне было немножко досадно — очень много написано про композицию, про свет, но я никогда не читал про то, что фотограф сказал, когда вошел, как познакомился, как придумал и почему ты выбрал именно эту фотографию. Мне в прошлом году исполнилось пятьдесят лет, и я решил написать такую книжку.

Выставка, которая открывается в Москве, — это такая увертюра к большой книжке. Фотографии там будут сопровождаться текстами о том, как они сделаны. Мы собрались втроем с фоторедакторами Артемом Черновым и Андреем Поликановым, ползали по полу два дня матюкаясь, снимая при этом кино. Из пятисот фотографий выбрали сто честным демократическим путем голосования. Причем в изрядном количестве случаев я был в меньшинстве. Теперь пишу истории про то, как эти фотографии были сделаны.

Сейчас фотожурналисты полны пессимизма — многие из них чувствуют, что они больше никому не нужны, потому что везде бегают люди с айфонами…

Нет, я их не боюсь. Люди с айфонами отъедят кусок пирога только у тех, кто снимает новости. Да, они и только они смогли снять, как в тюрьме Абу-Грейб мучили пленных, Саддама с веревкой на шее. Но лично я — не про это. Я же рассказываю истории. Рассказываю одним людям, как живут другие. Для этого нужны какие-то навыки рассказчика, или как минимум харизма, или не знаю что. Айфон тут точно не поможет.

То есть все хорошо, фотографы зря переживают?

Нет, на самом деле и правда все изменилось. Дело не в айфонах, а в том, что фотографы перестали быть жизненно важными. С нами сейчас произошло то, что двести-триста лет назад случилось с художниками. Задача художника была копировать. Люди никогда не видели жирафа — вот, посмотрите на жирафа. Как принцессу выдать замуж? Надо ее изобразить и отправить изображение кому-нибудь. Причем если изобразить неточно, могли быть проблемы. А искусство было — бантик к шляпе. То есть если смог копировать так, чтобы кого-то торкало, то все будут знать, что ты крутой. Но даже если ты не умел торкать, мог стать состоятельным профессионалом. Но потом появилась фотография, и получилось, что даже плохо сфотографированная принцесса похожа на настоящую больше, чем хорошо нарисованная. Получилось, что художникам остался только этот бантик к шляпе.

То же самое сейчас произошло с фотографией — нам уже не нужно никого информировать. Что такого было сфотографировано, чего люди не видели по ящику? Я даже и не помню. Мы стали как художник Верещагин, который ходил за войсками в Туркестане и двери рисовал. Не ходил бы и не рисовал — ничего бы страшного не произошло. Если потребность в новостях — это базовая потребность, то потребность в искусстве — номер десять. Ну и конечно же люди не готовы нам за это платить. Если какой-нибудь сумасшедший завтра скажет — всех фотожурналистов запретить, то что изменится? Да ничего.

То есть фотография, в том числе и документальная, журналистская — уже от искусства ничем не отличается?

Единственное, что нам осталось — передавать ощущение на расстоянии. Лев Толстой так определял искусство.

Поэтому мы стали такими артистами на злобу дня, если говорить о новостной фотографии. У фотографа как рассказчика ситуация лучше, но тоже мало хорошего. Потому что у нас нет площадки: бумажных изданий становится все меньше. Мы можем выставляться в интернете, но фотография в интернете стоит, грубо говоря, сто рублей, а в журнале тысячу. Мне звонит какой-то очень крутой портал: «Нам очень нужна ваша история, мы не халявщики — мы партнеры, мы денег заплатим». Я спрашиваю — сколько? Ну-у, триста долларов, нам нужна история из Норильска. А вы знаете, сколько стоит билет в Норильск? Поэтому сейчас фотожурналистика для многих превратилась в хобби. Могу по пальцам одной руки пересчитать людей, которые живут с фотожурналистики. Я, к сожалению, уже к таковым не отношусь.

Серьезно?

Фотожурналистика — это может 40%, в лучшее время — половина того, что я зарабатываю. У меня в этом году было два больших заказа — от немецкого Geo и от журнала Stern. Остальное — галерейные продажи, студенты, еще там что-то. У многих так: кто-то свадьбы снимает, кто-то работает в нефтяной компании… Но это и не плохо — ушла куча дури газетной, ушли эти бесконечные съемки директоров сортировочно-развесочных фабрик. Ты уже делаешь то, что тебе нравится. Мы сейчас на пути куда-то — это сильно чувствуется.

И куда?

Я думаю, что когда интернет-площадок станет много, и они будут рвать друг друга на части, когда у них станет много рекламы — тогда это все станет по-другому немножко. Либо… Есть такой замечательный питерский фотограф Ксюша Диодорова. Она сделала фантастический проект, называется «В холоде». Поехала в Таджикистан в кишлак, который на зиму отрезан от мира, и прожила там все это отрезанное время — то есть месяц. А потом она взяла фотографии и привезла в Москву, к детям этих таджиков, которые работают в Москве гастарбайтерами, и сняла еще их. Получился фантастический проект, и она даже не стала его никому предлагать — как-то очень ловко собрала деньги сама. Ксения очень хорошая, ей все помогали, она очень много труда в это вложила. Это как бы стало ответом всем этим стенаниям фотографов, что они никому не нужны, что никто не печатается. Она просто блестяще обошла это и показала, что не надо плакать, а брать и делать. Если хочешь взять — сначала дай.

Как изменилось вот это все на фоне российско-европейского кризиса?

Ну, мне стало немножко противно. Я же украинец, родом из Крыма — все это паскудство, которое происходило, привело к тому, что я лишился кучи друзей, причем хороших друзей, настоящих. Для одних я был недостаточно украинец, для других — недостаточно русский. Попытка держаться «над» ни к чему хорошему не привела. От командировок на Украину я всегда отказываюсь — слишком для меня все это важно.

В России тоже стало сложнее. Работая вместе с немецким корреспондентом, я часто сталкиваюсь с хамством — иногда бывает просто стыдно. В Магнитогорске нас выгнали со словами: «Идите передайте своей суке Меркель то-то и то-то»… Я привык думать, что я в большинстве, и все мы прекрасные, все думаем, что Сталин — зло. А теперь оказывается, что в глубоком меньшинстве, поэтому тяжело стало. Я же помню советские времена, я же сидел на комсомольских собраниях, и мне этого сильно не хочется повторять. Ну ладно, это не имеет отношения к выставке и фотографии, давай лучше про фотокарточки.

А ты замечаешь, в чем эти изменения выражаются визуально? Ты как фотограф, человек наблюдательный, можешь сформулировать, в чем эстетика современной России?

Это интересная история… я об этом подумаю. Я сейчас для немецкого журнала снимал молодежное движение «Сеть». Это такая путинская молодежь: якобы креативные люди, которые пытаются вести прокремлевскую пропаганду как раз очень стильным, как им кажется, языком. У них в офисе висит клетка с хомячком, которого зовут Алеша — Навальный имеется ввиду. Еще есть баскетбольный щит, где Навальный на щите вниз головой, и все ходят и кидают мячики: Навальному в голову, а оттуда — в кольцо. Они придумывают всякие плакаты, лозунги, типа «Юра, мы исправились!». Когда-то была шутка, когда кто-то на памятнике Гагарину написал «Юра, мы все просрали!» — это обошло весь интернет. Или, например, они рисовали при мне огромный слоган «За Севастополь ответили», подразумевая известную фразу из кинофильма «Брат 2».

Ты считаешь, они и есть эстетический рупор режима?

Не уверен, надо подумать. Понимаешь, когда, например, была революция, пришли футуристы к власти, и в том числе в искусстве. Но все тоталитарные режимы стремились переделать человека. А путинский режим абсолютно не ставит перед собой такие задачи, это такой тоталитаризм для бедных. Поэтому и нет своей яркой эстетики, а есть скорее имитация.

Ты, когда работаешь с молодежью, говоришь им, что Россия — самая неснятая страна, что в России фотографу очень интересно работать…

И это правда! Конечно же, я должен быть для студентов энерджайзером, потому что самое главное, что они должны вынести из моего курса, — желание работать. Ну это же правда, что Россия — самая неснятая страна, особенно если посчитать количество фотографий на единицу площади.

Заряжая их энергией, ты веришь в это сам?

Конечно, верю! Но я им честно говорю, что в этой профессии нет ни славы, ни денег. Единственное, что есть, — это образ жизни и приключения на свою голову, которые стоят очень дорого, но ни в деньги, ни в славу не конвертируются. И тем не менее люди ко мне идут. Я думал, с этим кризисом учеников не будет — но нет. У меня сейчас группа фантастически сильная. Такие, которых, знаешь, учить — только портить.

У партнеров

    Реклама