Живой язык

Сцена
Москва, 14.05.2015
«Русский репортер» №12 (388)
От редакции

Недавно в Сети все обсуждали такую историю: родители пришли в турфирму подавать документы на ребенка для поездки в детский лагерь. Их предупредили: если анкета будет заполнена неправильно, поездка отменяется и деньги не возвращаются. Но родители все-таки сделали ошибку — в графе «год рождения ребенка» написали 2019 год, перепутали с датой окончания загранпаспорта. Сотрудница, которая принимала у нее анкету, обратила на это внимание, но ничего не сказала. Так и отправила весь пакет документов с ошибкой. В итоге поездка отменилась, деньги не вернулись. «Это не входит в мои обязанности — исправлять чужие ошибки», — сказала сотрудница.

И вот поэтому у нас в стране все через одно место, делает вывод блогер. Как будто бы проблема в некоем «безответственном» российском менталитете. Вывод неправильный. На каждую равнодушную тетку, которая не думает о других, у нас в стране есть куча неравнодушных, которые все поймут правильно, а где-то даже и превысят должностные полномочия, если этого требует гуманизм и здравый смысл. Проблема не в мифическом менталитете российского человека, а в дефиците присутствия человека в принципе. Мы думаем, что женщина в этой истории поступила как плохой человек, а она, скорее всего, если именно такой случай буквально имел место, в этот момент работала механически, как на фабрике, по сути, выполняла роль машины по сортировке бумаги и просто думала о чем-то своем. Заметила брак, но решила не тормозить конвейер. И предъявлять ей претензии так же бессмысленно, как возмущаться поведением машины, которая дала сбой.

Эксперты, с которыми мы говорили, рассуждают о том, что дегуманизация коренится в языке, которым изъясняются чиновники, политики и даже продавцы в магазинах. Вместо того чтобы сказать «холодно», пишут о «понижении температуры воздуха», вместо «человек» — «физическое лицо» и так далее. Эти термины пришли из языка юристов, который действительно требует строгости, — от лица закона нельзя пороть отсебятину, нужно оставаться объективным. Но в итоге псевдообъективность распространились и на обыденные ситуации, когда человек говорит уже не «именем закона», а вроде бы от своего собственного имени, прикрываясь безличными конструкциями. Мы сталкиваемся с ними не только в судах и следственных органах, но и в школах, в медицине, в политике и даже в бизнесе, который, казалось бы, должен стремиться к смысловой ясности.

В итоге люди и закону уже не верят, подозревают, что за строгими формулировками скрываются чьи-то персональные интересы. А персональные интересы, даже самые благородные, наоборот, пытаются замаскировать «вышеуказанными требованиями». Человек, который открыто заявляет о своих желаниях или целях, зачастую воспринимается как обманщик. Кажется, что можно доверять только тому, что сказано на мертвом языке, на латыни — именно из латыни вырос язык юриспруденции, перекочевавший к нам через немецкий «юристендойч». В конце концов форма подменяет содержание, машина пожирает человека, а на месте человека образуется физическое лицо.

Но даже во времена самого унылого официоза мы умели смеяться над абсурдом бюрократических формулировок. А сейчас они и вовсе потеряли идеологический смысл, который когда-то скреплял советское государство. Как сказал фотограф Сергей Максимишин в интервью, опубликованном в этом номере «РР», всякая тоталитарная власть ставила перед собой цель изменить человека, переделать его под себя. А сейчас государство только изображает этот процесс. Эстетический язык нашей эпохи тоже беден и несамостоятелен, как митинги «антимайдана» имитируют искренний патриотизм и готовность умирать за Родину, так и «обвинение в получении материальных ценностей в нарушение установленного порядка и действующего законодательства» имитирует железобетонные конструкции тех времен, когда за неправильные слова можно было получить пулю в лоб.

А сейчас вроде бы за слова не расстреливают — самое время этим воспользоваться, вздохнуть относительно свободно и заговорить по правде и от души.

Новости партнеров

Реклама