Наш Бродский

От редактора
Москва, 28.05.2015
«Русский репортер» №13 (389)

«Мы были ненасытными читателями и впадали в зависимость от прочитанных книг. Книги, может быть, благодаря их чисто формальной законченности обладали абсолютной властью над нами. Диккенс был реальнее Сталина и Берии», — писал Иосиф Бродский в эссе «Меньше единицы». Удивительно это «мы» для «человека частного и частность эту всю свою жизнь какой-либо общественной роли предпочитавшего».

75-летие поэта вдруг разнеслось по всем официальным каналам так, что «частный человек» стал всенародным Поэтом, который у нас больше, чем наше все. Можно было увидеть в этих фанфарах по случаю юбилея, до которого Бродский не дожил, тавтологию, которую он так ненавидел. Но у народного поэта отношения частного и «мы» всегда сложное. Бродский не только в книгах и душе, но и в исторической драме сероватой и диковатой, но все-таки нашей империи.

Школьником я жил в глухой провинции, в городе Донецке, самиздата почти не видел в глаза, увлекался скорее химией, чем магией, скорее футболом, чем Вергилием. Но среди бела дня в конце 80-х в «Литературной газете» вдруг появилось несколько стихов Бродского, после которых я вдруг понял, что ничего не понимал. В частности, мистики родного языка. Как говорить и думать — тоже. И до сих пор хватает понимания, что не понимаю.

В газете было буквально два-три стихотворения. «В этой маленькой комнате все по-старому: аквариум с рыбкою — все убранство. И рыбка плавает, глядя в сторону, чтоб увеличить себе пространство. С тех пор, как ты навсегда уехала, прохладно, и чай не сладок». Я не знаю, что меня так заворожило, как не может знать своего безумия влюбленный подросток. Наверное, я стал той самой аквариумной рыбкой, которая глядит за пределы стекла, чтобы вырваться за эти пределы. Может быть, это тихое «навсегда» размером с большой взрыв. Но скорее всего я впервые резко увидел, что язык — это не только про слова, смысл и красивости, а и про действие.

Стих может быть поступком, прорывом, действием. Например, признанием того, что «частный человек» всего лишь часть чего-то большего — языка, Бога или их вместе. В стихотворении «Памяти Анны Ахматовой», собственно, эта мистика ясно и описана: «Бог сохраняет все; особенно — слова прощенья и любви, как собственный свой голос».

Иосиф Бродский настолько изменил наш язык, вернее, русский язык, столько сделал через него, что мы впали от него в зависимость, попали под его абсолютную власть. Подражаний и графоманий «под Бродского» было не счесть. Он разошелся на поговорки и газетные заго-ловки. В интеллектуальной среде в девяностые стало даже модно бравировать «спокойным отношением» к Бродскому, знанием других поэтов эпохи.

Сам Бродский тоже сопротивлялся имперскому отношению к культуре. Лучшим русским стихотворением он считал «Запустение» Баратынского, а не что-то из всеобщего нашего Пушкина. Но его поэзия скорее сродни пушкинской по тотальности, в ней есть все — и народное, и забубенное, и всемирная отзывчивость, и захолустье.

Бродский, вероятно, не был бы рад, что его строчки можно встретить в метро. Примерно там, где после закрытия он, громко позвав милиционера, сказал: «Дивная картина, впервые наблюдаю мента за решеткой…» Он любил империю культуры, но не государство. Но как это делить — поэта от века не оторвать. Теперь при любой власти он будет в учебниках, в метро и на стенах.

Стремясь быть частным, Бродский стал «нашим», всеобщим, тотальным. Тотальнее Путина. В нашей империи он теперь тоже отвечает за все, как Пушкин. «Освободиться» от него, писать, говорить, думать, как будто его не было, не получится. Покуда жив русский язык.

У партнеров

    Реклама