Пляски Бесов

15 октября 2015, 00:00

В 2015 году у одного из лучших репортеров «РР» Марины Ахмедовой вышли две книги, обе в издательстве «АСТ», приличным тиражом и с большим резонансом. Первая, «Уроки украинского. От Майдана и Востока» (сборник репортажей, многие из которых знакомы нашим читателям), скандально попала под официальный запрет на Украине. Вторая, «Пляски бесов», написана тоже на украинском материале, но это не документалистика, а художественный роман, мистическая сказка, основанная на западноукраинских сельских рассказах и поверьях. Среди персонажей обеих книг, честно говоря, без бесов не обошлось, но только в сказке их можно назвать прямо и по именам. Марина год назад сказала, что когда закончит книгу о бесах, то война прекратится. Книга вышла, в Донбассе и вправду наступило перемирие

Фото: SOMATUSCANI/PhotoXPress

Из главы «Вороны»

И вот, когда церковь опустела и оставшиеся, озираясь друг на друга, робко потянулись к отцу Василию Вороновскому, а это именно он и был, тут и началось такое, чего лучше никому, находящемуся в здравом уме и в чистоте душевной, не видать. А если уж смотреть большая охота приспичила, то сейчас самое время было оглядеться по сторонам и заметить, что на одной из лавок сидит Дарка и держит за руку девочку лет пяти — Стасю, сестру свою младшую, рожденную от отца, когда тот, овдовев, женился во второй раз, но и вторая его супруга умерла в первых родах. Была тут и еще одна знакомая нам фигура, она таилась с таким усердием, что и мы до поры до времени не будем ее замечать. Все равно ведь, раз пришла, значит, себя проявит.

На Дарку и смотрел сейчас отец Василий, сам выбрав ее из оставшихся. Ее-то он и поманил к себе властной рукой. Дарка встала и пошла. Бухнулась перед попом на колени, заплакала, сотрясаясь худосочным телом. Услышь ее кто, решил бы — обиды ее великие, несправедливости, сотворенные над ней, тяжкие. Любое сердце могли б разжалобить ее слезы, стекавшие на суровую руку отца Василия, к которой Дарка прижималась щекой. Но лицо попа становилось все злее, а левый глаз его прищуривался до тех пор, пока совсем не закрылся. Усмехнулся отец Василий, и усмешка его была нехорошей.

Протянул ко рту Дарки чашу, та дунула в нее, и тогда поп водрузил чашу ей на голову. А пятеро молодчиков тем временем подступили к ним совсем близко, и если б Дарка теперь захотела бежать хоть вправо, хоть влево, а хоть и по пустующему проходу, шансов на то у нее не оставалось никаких — со всех сторон ее ждали крепкие мужские руки. А уж лица у этих мужчин были такие, с какими впору, взяв в руки вилы, идти на самого черта.

Разлепив глаз, отец Василий глянул в чашу. Лицо его помрачнело. Любопытно знать, что ж такого он увидал на ее выгнутых стенках, затуманенных женским дыханием. Не принесла ль Дарка с собой тот туман, каким дышала у озерца, колдуя там с бабкой Леськой? Впрочем, давно это было — больше года с тех пор прошло. Любой туман, даже такой плотный, как тот, что копился над озерцом, уже успел бы из груди выветриться.

Но нет, судя по тому, как широко раскрылись глаза отца Василия, и по тому, каким каменным сделалось его лицо и какой затем оно исказилось злобой, увидел он там что-то иное — такое, что пострашней озерца со всеми его обитателями будет. Отстранился отец Василий от Дарки, вытаращился на икону на бежевой стене, которая изображала последнюю остановку Христа на пути к месту казни. И застыл вот так. Любой из знавших его или просто регулярно посещающих церковь в Солонке сказал бы, что таким отца Василия не видели еще ни разу в жизни.

Поп обвел тяжелым взглядом пространство. И с чьими бы вы думали глазами он повстречался? С такими же прищуренными, как у него самого, голубыми глазами деда Панаса. Тот стоял почти у самых дверей, близко к проходу. И к попу подходить, судя по всему, не собирался. Неизвестно, запланировано то было или по случайности вышло, но в тот день в церкви повстречались три уже знакомых нам человека — Дарка, Панас и еще одна, которую уже решено было не открывать раньше времени.

Отец Василий снова приблизился к плакавшей Дарке.

— Що ты сделала? — хриплым шепотом спросил он, склоняясь к ее уху.

— Светланку погубила, — плача, выдавила из себя та.

— Для чего? — еще ниже наклонился поп. — Ради грошей?

— Не, — пролепетала та. — За ради Богдана.

— Как ты Светланку погубила? Що ты сделала? — повторил вопрос поп.

— Веревочкой.

— Какой веревочкой?

— Отнесла ту веревочку портнихе, которая Светланке платье свадебное шила. Та за деньги и вшила ту веревочку в ее платье.

— Что это за веревочка? — спросил поп.

— Я не знаю.

— А что ты знаешь?

 053_rr022-1.jpg Фото: из личного архива  Марины Ахмедовой
Фото: из личного архива Марины Ахмедовой

— Знаю, что ее с девочки мертвой сняли давно, кажется, лет пятьдесят тому назад.

— С какой девочки?

— Не знаю.

— Кто дал тебе эту веревочку?

— Мне не велено говорить.

— Кто дал тебе эту веревочку? — повторил вопрос поп, нависая над Даркой.

 — Мне не велено говорить! — взвизгнула та и разрыдалась сильней прежнего.

— Кто дал тебе эту веревочку? — чеканя слова, в третий раз спросил поп.

Дарка подняла на него заплаканное лицо, схватила священника за неподвижную руку. Жалобно посмотрела ему в глаза, но выражение его лица от этого не смягчилось. Она всхлипнула громче.

— Не, — тихо проговорила она. — Не могу, — она поплакала еще.— Так и быть, — проговорила.

И вот когда отец Василий наклонил к ней свое ухо, готовый принять ответ, Дарка вдруг расхохоталась и плюнула ему прямо в прищуренный глаз. Но поп даже не дернулся. А Дарка все продолжала хохотать, и чем дольше, тем сильнее менялся ее голос, и теперь уже мужской бас пробивался из ее искаженного судорогой рта.

— В ней бес! — пропищала со своего места толстуха с бородавкой и тоже расхохоталась.

Слышно было, как сзади на скамейках заплакал ребенок.

— Ты кого трогаешь? — спросил раскатистый бас изо рта Дарки.

— Ты меня трогаешь?

— Здоровеньки булы, Рус, — проговорил отец Василий.

— И тебе не хворать, — ответствовал бас.

— Давно не бачилися, — заглядывая прямо в Даркин рот, промолвил поп.

— А у меня нет охоты видеть тебя, Василий, — усмехнулась Дарка, вперившись в попа посветлевшими гла-зами и заговорив на чистом русском. — Так у мене охота есть, — ответил поп, и тут в руке его взметнулось золотое копьецо, которое он приложил к правому боку Дарки.

И хотя видно было, что боли особой он тем копьецом Дарке не причинил, та все равно, изогнувшись, словно не металл то был золотой, а провод, бьющий грозой и молнией, взвилась, поднимаясь на ноги. Тут-то и подоспели молодчики, схватив ее за руки и заломив их назад. Дарка разинула рот и заорала. Господи, свят и светел, да разве ж мог такой силы крик исторгнуться из человеческого тела? Какими же ты неизведанными способностями наделил человека, раз страшно делается от одной только мысли о том, в чем силы эти ему захочется применить?! Или же, для сохранения равновесия душевного, нам предпочтительней будет думать, что силой той не сам человек из себя говорит, а кто-то другой — посторонний, и вот он-то и владеет способностями, какими человека Господь Бог никогда не наделял и наделять не собирался?

Как бы там ни было, визжала Дарка на всю Солонку. Из чего, скажите на милость и на любопытство наше, в ее худосочном теле рождались такой крик и такая сила, что пятеро мужчин еле могли удержать ее? Чистая правда то — еще чуть-чуть, и Дарка сбросила б их с себя. Но руки пересилили — опрокинули ее на пол, прижали, пригвоздили, взяли ноги и шею в замок.

Дарка повизжала, поизвивалась, содрогаясь, и наконец притихла. Только шумное ее тяжелое дыхание расходилось по церкви, как круги по воде. Тут к ней снова приблизился отец Василий, припадая рядышком на одно колено.

— Боже вечный, избавивый род человеческий от пленения диавольского, — хрипло затянул он.

 — На русском запел, товарищ поп! — дернулась, огрызаясь мужским голосом, Дарка.

— Не возьмешь меня! Не возьмешь!

— Избави рабу Твою от всякого действа духов нечистых, — продолжил поп.

— Ногу тебе сгрызу, — ответила Дарка, и на этот раз голос ее удесятерился басами и хрипами, словно из ее тела говорили сотни мужчин.

— Искрошу кости твои! Семью твою изничтожу! Забыл?! Забыл, что было сорок восемь лет назад! Хочешь повторения, поп?! Хочешь?! Скажи, что хочешь! Я ведь знаю душонку твою паскудную! Знаю и чего ты хочешь!

— Повели нечистым и лукавым духам и демонам отступити от души и от тела рабы Твоей! … Выйди, Рус! Выйди, говорю тебе! — приказал отец Василий.

— Я-то выйду, — пробасила Дарка, перестав дергаться. — Но куда денешь меня, Василий? Где мне быть лучше? Скажи мне, где?!

— Выйди, Рус! — склонялся над ним отец Василий, искажаясь лицом. Он снова всадил Дарке в бок копьецо.

Вот тут-то и произошло самое страшное. Дарка сорвала с себя пять пар мужских рук и вскочила на ноги. Чаша вылетела из рук попа и покатилась по полу под ноги Девы Марии. От страха ли то или от преувеличений, но некоторые потом рассказывали, будто в тот момент Дарка и не стояла совсем на ногах, а, оторвавшись от пола, парила в воздухе, глядя перед собой белесыми глазами. Впрочем, и сейчас уже можно утверждать, что россказни эти — преувеличение. Ведь стоило Дарке вскочить, как сидевших будто ветром с лавок смахнуло. Побежали они, включая пятерых молодчиков, во двор, а уж баба с бородавкой неслась впереди всех. Стало быть, и что там дальше в церкви происходило, наверняка они сказать не могли.

А в церкви между тем отец Василий поднялся с колен. Нога его костяно звякнула об пол. Глухо закричав, он тут же упал, повалившись на спину. Выставил вперед копьецо, замахнулся, но до Дарки не достал.

— Ты все еще хочешь, чтобы я вышел? — загремела Дарка.

— Выйди, — простонал поп. — Хоть всего меня искроши, а выйди!

— А куда мне выйти, Василий? В ком быть мне, Василий? Пожелай меня кому-нибудь! Пожелай!

— Выйди, Рус! — задыхаясь и скребя ногой по полу, повторил отец Василий.

— Славно мы с братьями погуляли сорок восемь лет тому назад. Ты помнишь, Василий? — хохотала Дарка.

— Я с тобой не гулял! — просипел поп, одной рукой держась за колено и корчась на полу. — Я не с вами был, а против! Изгоняю тебя, Рус!

— Изгнать можешь! Уничтожить — нет! — ответствовала Дарка.

Вот тут-то и подоспел Панас с чашей, подобрав ее из-под ног Девы. Василий выхватил ее из Панасовых рук, дохнул в ее дно неразборчивыми словами молитву и плеснул ими в женщину. Дарка скрючилась, скорчилась, хватаясь за живот. Откинулась назад, заново согнулась в три погибели. Разинула рот и выпустила из него что-то невидимое — вместе с кашлем, харканьем и глубокими стонами.

— Живый в помощи Вышнего! — завопил Панас, обкладывая себя крестными знамениями.

А поп, с новой силой забубнив слова молитвы, уже осенял Дарку крестами, рисуя их золотой чашей в воздухе. Дарка закричала так истошно, словно чаша та жгла ее огнем. Потом говорили, что криком своим последним она перепугала в сельских коровниках скот. Коровы на три дня перестали доиться. Свиньи завизжали не своим голосом, а одна, как потом рассказывалось, умерла от трепета сердечного прямо под своими поросятами.

Дарка понеслась по проходу. А на пути ее, кто бы вы думали, встал? Малая сестра ее Стася. А почему ж, убегая, прихожане, еще полчаса назад стоявшие тут, усердно осеняясь крестами, прикладываясь с любовью к иконам, утекли все до одного, не прихватив с собой заодно ребенка? По какой причине отец Василий или тот же Панас не позаботились о девочке? А может, оно и всегда так бывает: в пылу схватки, пусть даже с невидимым противником — ведь тот, кого Василий Вороновский называл Русом, так ни разу и не показался, — люди перестают замечать самых слабых? И бросают в топку своей борьбы тех, кто еще слишком мал не просто для того, чтобы принимать в ней участие, но и для того, чтобы понять — идет борьба. И уж точно не способен отличить, кто в ней прав, а кто виноват!

Как так вышло, теперь не знает никто, но доподлинно известно, что Дарка, выметаясь из церкви, снесла с ног пятилетнюю Стасю, которая, встав с лавки и пройдя по проходу, по которому никто из живых не должен был в тот момент ступать, приблизилась к сестре своей, чтобы звать ту домой. Ведь единственным человеком в этом церковном пространстве, у которого не оставалось сомнений в том, что Дарка — это Дарка, а не Рус или бес, была маленькая девочка Стася.

Сметенный страшной силой, которую не сумели обуздать и пятеро крепких мужчин, ребенок отлетел к стене и стукнулся головой. Вот этот звук и стал самым страшным из тех, что прозвучали в Солонке в тот день. Куда до него было визгу свиней, мычанию коров, басу Руса или раздирающим молитвопениям отца Василия! Но только один человек содрогнулся от него — бабка Леська, которая, как ни странно, в тот день тоже была здесь и являлась той, имя которой до поры до времени решено было не раскрывать.

Дарка же, выбежав из церкви, на одном духу миновала двор, выскочила на дорогу и там была сбита проезжавшим микроавтобусом. Не то чтобы он ехал на большой скорости, но сил в нем оказалось побольше, чем у Дарки, голова которой от удара свернулась назад. И вот теперь-то, глядя на эту худосочную женщину, скорченную смертью, не понять было — а что ж в ней оказалось такого, чтоб настолько напугать отца Василия и деда Панаса, который, как мы уже знаем, еще и не то видел? А может, они углядели того, кто невидим взору других? Трудно, сложно тут разобраться. Можно было б, конечно, порассуждать, что, мол, не в Дарку отец Василий заглянул, а в самого себя. Что, мол, Даркино настоящее он принял за свое прошлое, которое не то что туманец с озерца. Прошлое вот так просто из себя не выдохнешь. Никогда, никогда нам не узнать доподлинно, что привиделось им в тот день, когда погибла Дарка. Не понять, не разобрать. И пытаться даже не стоит, ведь все попытки упрутся в досужие рассуждения.

Дополнить картину наших размышлений можно лишь фактами. Поэтому призовем их на помощь. Они таковы. Покидая церковь, бабка Леська назвала Панаса в глаза иудой.

— То было зло, — как бы извиняясь, проговорил тот ей в черный след.

— Не иметь совести — вот абсолютное зло, — обернувшись, плюнула Леська ему под ноги.

Василий Вороновский ей тогда ничего не сказал, но плевок в обители своей он ей позже припомнит и обожжет губы крестом так, что частью сделает за ад его работу — там Леська покажется уже с черным ртом. Но разве не таким он был у нее всегда? Черным-черным, злым, коверкающим Евангелие Божие. Но всегда ль? Неужто и в тот день, когда пыталась она спасти из огня двух сестер своих родных и племянника? Не тогда ли наполнился ее рот погаными словами, а душа — почернела? Но если так, то можно ли бабку Леську судить за грехи, последовавшие после пожара? Не смывает ли их то, что было вначале — в той деревянной хате, подожженной рукой советского командира? И можно ли смыть новые грехи старыми добродетелями, или же и добродетели непременно должны быть новыми? Загвоздка в том, что для ответа на эти вопросы требуется безоговорочная вера в ад и рай…

Марина Ахмедова писатель и журналист, родилась в Томске, по образованию филолог.  С 2007 года — специальный корреспондент «Русского репор­тера», автор блестящих текстов о мире и войнах. Дважды, в  2012 и 2013 годах, — лауреат премии «Искра» (присуждается Медиасоюзом, самая авторитетная премия в области печатных СМИ). Лауреат премии «Общественная мысль» в 2014 году. Финалист «Русского Букера». Автор  восьми книг, в том числе: «Хадижа. История смерт­ницы», «Дом слепых», «Женский чеченский дневник», «Крокодил», «Шедевр» и др.