Пока не все дома

Репортаж
Москва, 29.10.2015
«Русский репортер» №23 (399)
Если долго жевать от скуки яблоко, сидя на костромском вокзале, можно услышать: «Ой, ну ты посмотри, как тут все отремонтировали – комфортно, чистенько! И главное – ни одного бомжа. Куда они их всех подевали?» В симпатичной провинциальной Костроме их и правда, как будто нет. Но это ощущение обманчиво —- корреспондент «РР» нашла в городе не только бомжей, но и людей, которые их любят.

Ирина Емец

Кострома живет по законам русской классической литературы. На Волге народ гуляет с щедрым купеческим размахом, а маленьким и большим человеческим трагедиям отводится место у железной дороги. Внизу, на реке, оживленные группки французов спрашивают дорогу в рестораны «Царский» и «Императорский». Наверху, в промзоне, за бывшей фабрикой имени Зворыкина, мутирующей в торговый центр, медленно  лезет  через железнодорожные пути к колонке с водой бездомный Петрович.

«Ненужных» людей на Коммунаров, 26, привозят со всего города батюшки и сектанты, полицейские и врачи, санитары сумасшедшего дома и  — само собой — родственники.  Ночлежка – место в городе известное и единственное в своем роде, как гора Нараяма, куда жители острова Хокайдо, согласно  легенде, относили умирать своих стариков. Японцы верили: если в день, когда человек ушел на гору Нараяма, выпадал снег, значит, этот человек счастливый. Буферная зона между отчаянием и надеждой, ночлежка, принимает новых постояльцев  в жару,   мороз и листопады. Здесь тоже в каком-то смысле умирают – прошлое отступает, начинается другая жизнь.

Ты не одинок.
Пусть безжалостно время.
Забудь, отдохни. 

На складе добра

Я иду по Депутатской улице, что тонет в лужах и липах. Старые деревянные дома разглядывают меня, распахнув наличники. В одном из таких домов, построенном на коммунистическом субботнике в 1920 году за один день, теперь пункт сбора гуманитарной помощи. Подсолнечное масло и томики Чернышевского, детские коляски и мужские сапоги, мыло, потертые джинсы, пижамы, памперсы. Все это добро с самого утра несут жители Костромы.

Александр Пушкарев в часовне «Ночлежки» zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzz2.jpg Ирина Емец
Александр Пушкарев в часовне «Ночлежки»
Ирина Емец

Я утонула  в мягком кресле, с чаем и конфетой  «Буревестник» за щекой. Круговоротом разномастной утвари и шмотья здесь управляют четыре  женщины. Надежда, Лена, Марина и Таня, нависнув над грудами добра, как над грядками, весело распуливают одежду по разным кучам.

За главную  —  Надежда Александровна,  с добрыми щеками и дивной улыбкой, бывшая продавщица.  Она принимает и регистрирует дары. Надежда Александровна – женщина образцовая. Свое хозяйство : козы, кролики, куры, муж Сергей Сергеевич , двое сыновей и одна невестка. Телевизор она смотреть не любит, вместо новостей предпочитает что-то оптимистичное, вроде Гарри Поттера.

 — Вещи несут, я вам скажу, всякие, ой-ой,   — осторожно качает красивой прической Надежда Александровна, извлекая из мешка  прохудившиеся брюки.  

Долговязый папа с близнецами хватает одной рукой ранец, другой пиджачок.

 — Ремонт-то я сделал, у каждого по шкафу своему имеется, органами опеки одобрено,   — отчитывается он, без конца оглядываясь на детей, —  тощий и бородатый, точно беглый монах.

– Маму  нашу прав лишили, гуляла много. А детки у меня хорошие. – тараторит он. —  Ну вот,  убежали. Ребята, ребята, где вы?

Одни рассортированные мешки уезжают в отдаленные районы  — там многодетные родители расхватывают даже самое ветхое тряпье. Другие отбирают для гардероба ночлежки. Остальное развешивают на вешалках для многодетных мам и украинских беженцев. 

 — Я-то сегодня не рабочая, всех детей отвела, куда кому следует. Буду здесь развлекаться, тратить-то себя куда-то надо.

Лена маленькая, цепкая, с характером. На складе эта миниатюрная мама троих детей переодевается в майку с надписью «Ща порву».

 — Меня за голос мой взяли, «врагов» отпугивать.

На пункт помощи регулярно совершают набеги цыгане. Сначала  набирали одежду и меняли на сигареты.  Приходили  сами —  Лена их выставляла. Потом решили подсылать агентов. Лена поднаторела разоблачать и этих. Разочаровавшись в шпионских схемах, цыгане вернулись к классической тактике и попробовали попросту обворовать беженку.

 — Ну, я тогда в дверях встала, руки в боки. Никто не выйдет, говорю, пока кошелек не вернете,  — сжимает кулачки Лена. — А я никогда не дралась в жизни, очень боюсь, но у меня голос такой: я кричу – они боятся.

 — Язык у тебя головы быстрее!  — смеется Таня.

— Едрит-мадрит, клеша, что ли?  — разворачивает новый сверток Надежда Александровна.

 – Давай на вешалку, в моду входят нынче опять,  — дружным  смехом реагируют остальные.

 Кажется,  пока  они  смеются над драными майками, мир сохраняет шаткое равновесие.

На пороге вырастает женщина  — большая, круглая и громкая, как оркестровая труба.  Это Наташа. На территории России оказалась  14 сентября 2014 года  с пятимесячной  девочкой на руках и в одних тапочках.

 — Пошла с ребенком на медосмотр и попала под артобстрел.  Испугалась, обосралась  и убежала. По кофейку?

 — С вами, Наташа, хоть до Магадану, — живо  реагирует Таня.  Веселая беженка из Донецка тут всеобщая любимица. Из-под обстрела ее вывезли российские спасатели. Документы сделали за два часа, потом направили в лагерь для беженцев «Березка». Там разместили около сотни людей, в основном женщин с детьми – своими и чужими. Малыши, говорит Наташа,  приехали со своими пеленками и погремушками. Взрослые – в чем погрузили.

 — Гавнодавочки мне бы какие-нибудь красивые,  — поет Наташа и скрывается в вещевых рядах.

  Заваривается чай, разговор неизбежно дрейфует между сложными темами.

 — Звонит мужик: у меня три мешка одежды, все отдам, но только что б не хохлам.   Ага, сейчас сяду и буду трусы сортировать по национальностям,  —  смеется Надежда Александровна.

 — Люди сейчас какие-то злые попадаются, — без улыбки реагирует на анекдот  Лена.

Гуманитарная помощь на территории «Березки», конечно, была. Социальный работник выдавала ее сама, следуя одной ей понятной логике. Замучавшись получать для грудничка платья на пятилетнюю девочку, Наташа отправилась на поиски альтернативной помощи. Тогда уже выпал снег. Говорит, в одеяло себя завязать никак  не получалось.

 — В первый раз я зашла сюда злая. На улице снег, а я с Катькой и в сланцах на шерстяные носки. Они говорят, здравствуйте! А я рычать. Тогда они сделали мне так: «Ш-ш-ш-ш-ш-ш!»

Малыша женщины забрали, помыли и уложили спать. Наташа нашла себе сапоги и пальто.

 — -Они тут всех любят: инвалидов, бомжей, элитных чувих, типа меня! В других центрах иногда  все, что могут, – послать тебя в известном направлении. Спасибо, я там бываю чаще, что вы на свежем воздухе. Закурил, слезу утер, морду выпрямил и пошел.

 — Вот тебе чего. Таня выносит Наташе босоножки. Белые, нарядные, почти новые.

 — Солигаличское ситро с тебя, 28 рублей бутылка.

 — Приезжай в гости, я тебе лучше борща налью.

Лена в майке «Ща порву!», легкая, как перышко, тихо кружится по двору, подставив лицо солнцу. Улыбается и все время что-то  рассказывает. Дорожные правила она знает на шестерку, но экзамена боится: вчера инструктор так кричал, что Лена разревелась. Сестре надо помочь, та печку дома ставит, дорого, а вещь необходимая…

 — Вы когда-нибудь отдыхаете?

 — А чего мне, я все время отдыхаю — отсыпаюсь, читаю  — наслаждаюсь жизнью, короче. 

На свои 37 лет Лена совсем не выглядит.

 — У меня муж умер три года назад. Я сама от горя  чуть не умерла. Только здесь и выкарабкалась. Таких людей, как эти, у меня в жизни никогда  раньше не было.

«Молиться никого не заставляем»

 — Землю брали самозахватом,  — будто извиняясь, вздыхает Александр Пушкарев, распахивая калитку.

Один из работников «Ночлежки», Александр, в пункте сбора гуманитарной помощи zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzz3.jpg Ирина Емец
Один из работников «Ночлежки», Александр, в пункте сбора гуманитарной помощи
Ирина Емец

Александр спасает мир давно, но на супергероя не похож. Человек он простой и мягкий, даром что большой и широкоплечий. Закончил когда-то семинарию, родил пятерых детей. Отведав быта многодетной семьи, подумал и открыл в самом центре Костромы благотворительную столовую для малоимущих с детьми, где частыми гостями стали  бездомные люди. Соседство главных туристических объектов и голодных бомжей огорчило городские власти и народонаселение в целом, и Александру пришлось искать другие варианты. Тогда он поставил рядом с загибающейся фабрикой первый вагон с буржуйкой. Бомжи пришли и остались.

 —  Стали они там, короче, жить прямо на полу. Денег не было. Послал я их тогда по помойкам искать дрова. Так прошла первая зима.

Когда производственный процесс на фабрике окончательно остановился, Александру удалось заполучить краешек ее бывшей территории, несколько соток заброшенной болотистой земли. Спустя пять лет двор  ночлежки стал похож на свежекупленный дачный участок с большим будущим. Болото засыпали шестью КамАЗами песка. Отремонтировали  каменную сторожку – крохотный домик. Внутрь помещается один человек, один диван и один ковер. Это теперь «офис». Рядом – баня. Хозяйство  устраивается стихийно, попадаются иногда совсем экзотические объекты, вроде лежащего на брюхе заблудившегося троллейбуса.

 Костромскую ночлежку своими силами делают четыре обычных мужика: Александр, Сергеич, Саня и Леша. К ним даже слово «волонтер» не очень лепится: ни пафоса, ни энтузиазма, ни романтики. Люди просто работают. Денег у них, правда, почти никогда нет, собирают на своих постояльцев со всего света. Однажды в ночлежку позвонили из районной милиции, попросили забрать к себе погорельца. На бензин мужики не наскребли, менты прислали новоиспеченного бомжа на такси…

Государственного приюта в городе нет ни одного. Для сравнения, в соседней Ярославской области в официальном приюте для бездомных живут 26 душ, на которых приходится где-то 20 человек персонала. В 19 веке в городе был ночлежный дом, но сейчас отремонтированное кирпичное здание, кстати, у Волги принадлежит администрации и, кажется, никак не используется.

На днях делиться опытом с мужиками приезжали интеллигентные товарищи из Питера. Питерская ночлежка  — очень известный социальный проект, получивший кучу грантов и работающий уже 35 лет. Приехали и сказали, что им у Костромы есть чему поучиться.

 Все, что могут, тут  делают  сами. Один сварил огромную строительную тележку, а то магазинные все равно ломаются. Другой из железной бочки сварганил симпатичную бетономешалку.

По периметру двора поставили вагончики для постояльцев: желтый, синий, белый, серый. Внутри смонтировали кровати в два яруса.

Александр говорит о ночлежке с тяжелым чувством. Будто она досталась ему по какой-то чудовищной несправедливости, а не он сам уже шестой год сражается за ее благополучие. Отношения Александра с ночлежкой, как у моей бабушки с дачей: где проходит граница между тяжким долгом и удовольствием от проделанной работы, неизвестно,  бросить это дело не представляется возможным.

 — Как-то само все получилось и пошло, пошло, пошло… Оставить  все хотелось много раз, но нам Бог помогает, столько уже этих чудес было, не сосчитать.

 — Расскажите про чудеса.

 — Ну, вот подбросили зимой бывшего детдомовца с вываливающейся печенью. Он жил в какой-то секте, его там поили, блин, каким-то алкоголем. Видать, чтобы невменяемым был постоянно. В больнице сказали: «Осталось тебе две недели». Он  справку мне подает, а там сказано: «Лечение по месту жительства»,  — горько ухмыляется Александр, кивнув куда-то в сторону уличного сортира.

Всех постояльцев Александр и его коллеги регулярно проверяют на туберкулез zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzz4.jpg Ирина Емец
Всех постояльцев Александр и его коллеги регулярно проверяют на туберкулез
Ирина Емец

 — Ну, мы его и крестили в ближайшей церкви. Батюшка сказал, надо крестить,  умрет же скоро. Потом устроили его в интернат. Полгода проходит. Серега наш туда еще кого-то поехал устраивать и слышит в коридоре:  «Дядя Сережа! А это Женька, отъелся там, помогает. Ну, явное чудо, че там».  — По-пацански резюмирует Александр.

А мне больше всего нравится история про Серегу Косого. Четыре месяца назад этого 58-летнего могиканина ночлежки забрала в мужья знойная женщина из Нерехты. Он давно хотел жениться и, вот, наверное, счастлив. По крайней мере, все надеются.

  На дворе ночлежки разбита здоровенная армейская палатка, увенчанная самодельным   крестом.

В «предбаннике» дрыхнет пес. Александр хочет показать мне часовню изнутри, но будить собаку ему жалко. Он так и застыл в растерянности между вежливостью, которую нужно оказать и мне, и собаке.

Я наблюдаю его внутреннюю борьбу и не могу представить, как этот человек с бесконечным упрямством ходит в гости к предпринимателям и чиновникам  города в поисках помощи. А он ходит, и на двор уже провели с улицы бесплатное освещение, мебельная фабрика привозит дрова для котельной, а жена мэра приезжает в гости с самодельным пловом. Александр говорит, помогает примерно каждый десятый. Если отказывают сразу, он вообще радуется – меньше времени тратить.

Пес, почувствовав наконец присутствие людей, пропускает нас внутрь. В часовне пахнет лесом. Пол деревянный, стены обшиты ДВП. В полумраке – свет проникает сюда только через маленькое окошко в брезентовой «крыше»  — различаю две маленькие простые иконы. Обстановка аскетичная, как в пещерах первых христиан.

 — Молиться никого не заставляем,  — поясняет на всякий случай Александр.

В ночлежку раз в неделю приходит батюшка. Александр попросил знакомого настоятеля кого-нибудь найти, но, только чтобы пришел сам, по желанию. Говорит, батюшка молодой и помнит всех бомжей, которые покинули ночлежку, устраиваясь в большом мире. Сам Александр батюшкой так и не стал. Когда он заканчивал семинарию, тяжело заболел отец. Александр ухаживал за ним до последнего. А потом кем только не работал: и учителем истории, и сапожником, и дворником.

Правила клуба

Они  предельно просты. Главное – не пить. Ну, если где-то пивка выпил — туда-сюда, то ложись уже тихо без дебоширства. В ночлежке живи, сколько хочешь. Получится  – устраивайся на работу и помогай платить за электричество. Нет  – хотя бы держи себя в чистоте и порядке.

Хочешь сделать что-нибудь полезное – пожалуйста.

 — Задумали разводить пчел. Ну, хорошо, пускай занимаются, – улыбается Александр. На такую свободу сознания готовы не все. Некоторые бегут, например, на чужой инвалидной коляске за 6000 рублей. Это если надоело в ближнем человека разглядывать. Бывает.

Александр таким положением дел, конечно, не доволен, но особо не возмущается. Все уже как-то и привыкли делать, а не требовать.  Про внешние обстоятельства говорят без эмоций, просто  и коротко.  Объясняют   условия задачи.

В одном из вагончиков на соседних кроватях живут бывший уголовник и милиционер zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzz5.jpg Ирина Емец
В одном из вагончиков на соседних кроватях живут бывший уголовник и милиционер
Ирина Емец

 — Сначала берешь добром. Спрашиваешь, разговариваешь, прощаешь. Потом прощаешь и снова прощаешь. До первой пьянки, говорим, потом выгоняем. Прошла первая, вторая, десятая… прощаем. Бросить все это хочется каждый день. Прихожу домой и, как говорится, с  ума уже схожу с морд этих пьяных. Но на мое-то место дурачка нет.

Сергей Сергеевич  уже пятый год в ночлежке главный начальник. Не трепач, работник, мастер. Идеал Некрасова. Раньше занимался грузоперевозками. Говорить о ночлежке не хотел, но Саня попросил. А у того башка, говорит, здоровая, он знает, что делать надо.

 — Познакомились мы, значит, с Саней в церкви,  — рассказывает Сергей Сергеевич, постукивая по столу пальцами в наколках. То ли с куполами, то ли с карточными мастями  — не разглядеть.

У кухни, на скамейке, которую сюда притащили из районного суда, бесконечно сменяют друг друга на табачном посту полуголые тощие мужчины. Они курят в тяжелой задумчивости и разглядывают пальцы ног.

Каждый обитатель этого приюта, что бы ни происходило, живет  наедине с самим собой. Здесь нет крепкой дружбы, нет серьезных привязанностей. Только вязкий покой, забвение, передышка.

   —  Александр говорил,  что  тоска — это такая штука, от которой реально можно умереть.

  — Был у нас случай. Пришел один и впал в депрессию. Лежал целый месяц. Я с ним разговаривал; «Серег, ну-ка давай, поднимайся, тебе ведь надо трудиться, руки и ноги твои  ослабли». Что я ему только не говорил: «Ты хороший», пятое, десятое. А потом мне пришлось на  него наругаться. Не матом, конечно, организация у нас все-таки православная. Ну, говорю, все, иди вон, работу ищи. Запугать вроде хотел. А он в душе обиделся. Встал, пошел и начал жить.

 — Не вернулся?

 — Да куда там…

 Была здесь еще одна женщина, которая перестала есть, пить и двигаться. Ее Сергеич в  буквальном  смысле  ставил на ноги,  тряс, тормошил. Говорит, чтобы не померла. Ну, она и  очухалась.

Многие постояльцы уезжают работать на фермы. Сергеич их туда засылает обманом. Раз, два попался с пьянкой – едешь в колхоз на исправление, хорошо там себя ведешь  — место в ночлежке за тобой остается. Они поработают маленько, и все, говорят, не вернемся, нам и тут хорошо. А хитрому Сергеичу только этого и надо.

 — Прежние обитатели когда-нибудь возвращаются?

 — Да очень часто даже. Мы никого со злости не выкидываем. Ну, в порыве гнева они могут наброситься с ножичком, стращают. Сидят на зоне по сорок лет, ума и нет. Ребята, говорю, если бы я вас боялся, я тут не работал,  — говорит Сергеич с интонацией Кота Леопольда. — Беру за шиворот и выкидываю. Потом приходит, извиняется.

 — Сергей, во всей вашей историей с ночлежкой,  какой момент для вас был самый трудный?

Сергеич задумался.

 — Парень у нас был один с недержанием. Все насквозь промочил. И матрасы, и полы, и ложить его некуда было совсем. И люди в вагончиках плакали от него. А в больницу не берут, в дом престарелых не берут. Но, как-то пристроили. Он еще, знаете, немножечко требовательный был такой. Вот тогда тяжело пришлось.

Поверить в Наполеона

Специальной охраны в ночлежке нет. Сергеич, Саня и Леша дежурят по очереди. Формального, как и неформального, устава  нет. Даже расписания приема пищи, этого нерушимого элемента  дисциплины любого учреждения, и  того нет. На чем тут все держится, непонятно.

Повариха Светлана отдыхает после работы zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzz6.jpg Ирина Емец
Повариха Светлана отдыхает после работы
Ирина Емец

Сегодня по ночлежке дежурит Леша. Он молод, умиротворен и очень стеснителен. Сам из Кирова, но Кострома ему нравится.

 — Красивый город… и менты его хорошо держат, — подумав, добавляет он.

 После развода он все по вахтам, по вахтам, а потом как-то и прибился к ночлежке. 

 —Люди здесь добрые,  — объясняет он,  упорно рассматривая от смущения оранжевую дрель,  — деньги в карман себе не ложат, и это приятно, — улыбается Леша простодушно, но  с плутоватым прищуром  Куравлева.

 — Тут дежурить не опасно?

 — Зэки пальцы иногда раскидывают,  — кивает Леша, — но у меня никаких таких случаев не было, я баллончиком газовым только три раза пользовался.

  Интересуюсь,  какой случай в практике оказался самым сложным для Леши.

 —  Был у нас один дедушка. И вдруг сын к нему приезжает, на иномарке. Мы обрадовались: сейчас парень отца заберет. А он, блин, говорит папе: «Отдай мне, отец, пенсию —  кредит  за машину платить нечем». Мы сынка просто  выгнали сразу, нафиг. А дедушка плачет, и тут уже не знаешь, что делать.

 — Идиллию я вашу не нарушу?  — Рядом с нами на скамейку деликатно присаживается мужик в красных шортах. Его здесь зовут Наполеоном за два побега из психушки, куда его пристроила собственная мать.  Наполеон смотрит на мир во всю ширь своих любопытных  глаз. Последние 14 лет все, что открывалось его взору,  умещалось в периметре больничного окна, и теперь он жадно всматривается в каждое проявление жизни. Толстенные линзы придают его взгляду выражение чрезвычайного удивления. 
 — Мозги совсем некому выносить,  — помолчав, бросает он. То ли это фигура речи, то ли он действительно время от времени поколачивает по головам соседей по вагончику.

 — Вы нас тут изучаете?  — спрашивает заинтересованно.

 — Вроде того.

 — Да, все люди чудаковатые,— не обижаясь, оживляется Наполеон. —  Вон их сколько за забором! Еду я как то в автобусе, заходит дама с такой кормой здоровенной. Прошла, значит, и на ногу мне наступила. Я сижу, молчу себе тихонько. А она как развернется, как гаркнет: «Ну, и чего тебе?» Обиделась… доиграв сценку, Наполеон с удовольствием хохочет.

 — Где ты только такие истории берешь?  — посмеивается и Леша  каким -то особенным радостным смешком  — коротким, легким и упругим, как дробь детского мяча, отскакивающего от земли.

 — Я у себя все это в голове с детства замечаю. Она у меня на такие вещи, как мусорка , работает, все подбирает.

 — Как вы здесь оказались?

  — Батюшка привез. Я тогда пил, просто караул. Ну, мне, значит, вялотекущую шизофрению пришили, кололи чем-то, кололи, сбегал два раза, потом опять сдали,  — деловито и сбивчиво вспоминает Наполеон. А потом как-то вот тут я оказался. Сейчас в общество анонимных алкоголиков хожу. Теперь отдаю, что взял. Я потрещать любитель, на улицах вот алкоголикам рассказываю, что выход,  оказывается, есть.

  — Слушают?

 — Бегут…

 — Я уже паспорт почти восстановил. Поеду скоро домой, осмотреться.

 — К матери?

 — Ну, посмотрим. Я надеюсь на ее материнское благоразумие. Она же мне все-таки какие-то услуги по жизни оказывала, — рассуждает Наполеон какими-то платоновскими интонациями.

 — Много слов, Наполеон, ой много,  — смеется Леша,  — иди уже.

 — Они мне первые поверили, что я не псих,  — шепотом говорит мне Наполеон, кивая в сторону «начальства», и, прихрамывая, скрывается в вагончике.

  — Ну, нормальный же человек? – то ли спрашивает, то ли утверждает радостный Леша.

Подарки до востребования

    В полутьме и сигаретном дыму на кроватях  угадываются люди, рядом мерцают костыли.  Все смотрят телевизор. Диктор Елисеев зачитывает новости: «Греция готовится к техническому дефолту, виноградники Шампани вошли в список наследия ЮНЕСКО…»

В ночлежке  ужин. Постояльцы едят у своих кроватей.  За порцией сладкого риса идут на кухню, где командует грозная повариха Светлана.

 — Налей-ка мне сюда сливок, да побольше!  — с царственностью венценосной особы командует из дверного проема растрепанная бабушка Аля, водружая на стол алюминиевую  миску.  Бабушка Аля  запойная  читательница всего,  что попадется на глаза, и, похоже, выпала из реальности. Либо  просто храбро стебется над действительностью.

 — Сливок тебе, значит? - весело рычит повариха, зачерпывая липкую кашу половником, – держи!

 — Куда это ты так расхорошилась?  — язвит  бабушка в адрес ярко накрашенной Светланы. 

 — Каблуки сейчас надену и в баню пойду,  —  парирует та и кричит вслед очередному постояльцу: 

 — Булку, булку-то забыл! Полудурок! Что я за тобой, балбес, ходить буду?  И так встаю каждый день в два часа ночи!

 — Зачем так рано?  — подаю гоолос.

 — Кости варить! , — по- ведьмински бурчит Светлана  над кастрюлей.

Затем вдруг  хватает булку и торжественно, как старый генерал, идет через двор, осыпая ритуальными  проклятиями капризного едока. Светлана хромает, свои костыли она Бог знает когда  отдала кому-то из местных калек.

Леша очень рад, что скоро сдает на права. Будет больше пользы делу zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzz7.jpg Ирина Емец
Леша очень рад, что скоро сдает на права. Будет больше пользы делу
Ирина Емец

Уже совсем вечер.  Постоялец Петрович возвращается с ведрами, наполненными водой. Весь день он что-то пилит, складывает, носит, чинит. Его уважает  даже неприступная повариха Светлана. Он почти всегда молчит и беззащитно улыбается. Иногда разговаривает с котенком Пушком, который ночует с ним в вагончике. Кошек здесь вообще много. Бомжи с ними своей едой не делятся, покупают корм в магазине.

 — Восемь детей у него,  — смотрит вслед плетущемуся с ведрами бомжу Леша.  — Двоих нашли. Обещали забрать, вот уже год забирают. А он подарки им под кроватью складирует. Мания у него такая ментальная.

Каждый  месяц мужики тайком  переносят «подарки» на свалку.  Петрович  не обижается.

Новости партнеров

«Русский репортер»
№23 (399) 29 октября 2015
Правда о настоящих зарплатах
Содержание:
Елена Герасимова: «В России нет нормальной политики относительно размеров зарплат»

О производительности труда, средних зарплатах, трудовой мобильности, экономическом кризисе, безработице формальной и настоящей, а также о том, когда мужчины начинают заниматься женской работой «Русский Репортер» побеседовал с заведующей кафедрой трудового права и права социального обеспечения НИУ-ВШЭ, директором Центра социально-трудовых прав (ЦСТП), членом Общественного совета при Министерстве труда и социальной защиты Еленой Герасимовой.

Реклама