«Мне нравится, когда не понимаешь, смеяться тебе или кричать»

Культура
Москва, 12.11.2015
«Русский репортер» №24 (400)
Режиссер М. Найт Шьямалан о том, когда странное становится страшным

предоставлено Universal Pictures International

Вы называете «Визит» своим «возвращением к корням». А как вы сами для себя эти корни определяете — как чисто жанровое кино или, может быть, как камерное низкобюджетное производство?

Вернутся к корням для меня — делать маленькое кино. Все режиссеры, повлиявшие на меня в детстве, умели снимать не очень дорогие фильмы. Если говорить о концептуальной части, то это более мрачные и страшные триллеры. Я придумал уже кучу историй в таких темных тонах. Вы же знаете, как я это все люблю!

В ваших фильмах, даже самых странных и фантастических, всегда есть сильный драматический и реалистический элемент. Их герои сталкиваются не только с жутким и неведомым, но и с обычными человеческими, житейскими проблемами. Так что в вашем кино первично? Жанровый аттракцион или человеческая драма?

Знаете, я-то всегда думал о своих фильмах как о драмах, которые используют элементы жанра, притворяются триллером или хоррором. Но в своей основе это независимое драматическое кино. Если говорить о «Визите», то его коллизия абсолютно драматическая: дети переживают разрыв с отцом, и для них поездка к бабушке с дедушкой — это воссоединение их семьи. Отправляясь в путь, они хотят наладить отношения не только с дедушкой и бабушкой, но в первую очередь с матерью, которая занята своими делами, своим новым романом. И они даже не осознают, насколько сами травмированы происходящим в их семье. Так что сюжет тут происходит из особенностей жизненной ситуации героев. Только так можно сделать историю по-настоящему живой и богатой. Потому что когда ты пытаешься натянуть на героев сюжет, все идет вразнос, история получается несбалансированной и мутной. А я люблю, чтобы было ясно. Ну и сюжетные ситуации в таком случае рождаются сами, естественным путем.

А жанровые ходы? Все эти жуткие эпизоды, от которых хочется кричать? Я, кстати, и правда в какой-то момент просто заорал как ребенок — не смог отказать себе в этом удовольствии! Они же у вас, в принципе, очень просто сделаны, но реально страшнее любой расчлененки.

Ну я же всегда был поклонником жанрового кино, поэтому я как-то интуитивно чувствую, что на экране покажется жутким, что сработает. Кровь на стене, вся эта мясорубка стандартных хорроров совсем не пугает. Страшно становится, когда у зрителя возникают подозрения, когда он не знает точно, в чем источник странного. Возвращаясь к «Визиту», тут формула простая: «наши бабушка и дедушка ведут себя странно». Существует известный, очень распространенный страх старости — и своей старости, и страх перед пожилыми людьми вообще, на котором я играю. Мне нравится психологическое напряжение. Мне нравится придумывать последовательность маленьких страшных эпизодов сцены, нагнетать саспенс. И тут еще очень важно, чтобы герои вели себя умно, иначе зрители просто взбесятся (смеется). А когда зритель уже находится на грани, здорово пощекотать ему нервы всякими загадочными звуками, доносящимися из соседней комнаты.

Кстати, раз уж зашла речь о шумах, это же ваш первый фильм, в котором вообще нет закадровой музыки?

Да, первый. Сбылась мечта! Я всегда хотел свести закадровую музыку в своих фильмах к минимуму. Я очень люблю долгие кадры: они помогают добиться иллюзии присутствия, затягивают зрителя в экранное пространство. Ощущения, которые дает длинный кадр, остаются еще долго после просмотра фильма. А когда в фильме все мелко нарезано, зритель получает мгновенное визуальное переживание, которое покидает его сразу по окончании сеанса. И то же самое с музыкой. Когда режиссер помогает себе саундтреком, выжимает из зрителя эмоции музыкой, он получает сногсшибательный эффект. Музыка — это настолько мощная штука, что она может взять на себя половину всего драматического эффекта. Но если ты решил отказаться от музыки, то эффект еще сильнее. Во-первых, все то же полное погружение в экранную реальность. Во-вторых, усиливается эффект неожиданности: без музыки зритель никогда не знает, что его ждет в следующей сцене: будет ли сейчас страшно или, наоборот, смешно. Поэтому зритель весь на нервах, во внимании.

Ну а кто же раньше мешал вам полностью отказаться от музыки?

Джеймс Ньютон Ховард, мой постоянный композитор! Ведь как обычно происходит — я прошу его написать музыку для какого-то эпизода, и он говорит «Да, хорошо, напишу тему для этой сцены». А потом я слушаю эту тему и понимаю, что ее нельзя останавливать, она прекрасна и требует развития, продолжения. Поставить в фильм только пятнадцать минут такой музыки было бы жестоко, настолько сильную эмоциональную реакцию она вызывает. В общем, стоит только заказать музыку Джеймсу — и все, пошло-поехало. Это настоящее соблазнение!

В ваших фильмах герои всегда сталкиваются с чем-то необъяснимым, мистическим. Иногда у этого загадочного вполне логичное, рациональное происхождение. Но иногда происходит нечто невообразимое и фантастическое: русалки, инопланетяне, призраки. Так вы мистик или позитивист?

Ну и вопрос!.. (Пауза). Короче, я оптимист. И я верю, что Вселенная существует по неким базовым законам, которые придают всему смысл. Я верю, что всему есть свое объяснение, но это объяснение не исключает и фантастический элемент. Я верю, так сказать, в нечто большее, чем мы. Все мои фильмы об этом большем, превосходящем повседневный человеческий опыт.

Почему для вас как персонажи так важны дети?

Важен конкретный возраст — от двенадцати до пятнадцати, когда человек становится циничней, когда он перестает верить во всякие штуки, но при этом чуть-чуть, одним пальчиком он все-таки еще остается в детстве. Это прекрасная отправная точка для начала истории, потому что герой уже как бы уверен в рациональности мира — и тут он сталкивается с чем-то необъяснимым, и ему приходится вновь обрести почти утраченную способность верить в чудеса.

По сравнению с более ранними картинами, «Шестым чувством» или «Знаками», ваши недавние работы выглядят куда более смешными, в них очень силен комический элемент.

Круто, что вы это заметили, потому что я очень увлечен черным юмором. Я же большой поклонник Дэвида Линча, и сейчас меня тянет в этом направлении. Мне нравится пограничное состояние, когда ты сразу и не понимаешь, смеяться тебе или кричать от страха.

А почему вы пошли на телевидение делать сериал «Сосны»? Из-за желания отойти от большого голливудского масштаба кинопроизводства?

Да. На «Соснах» я чувствовал себя как дома. Мог сконцентрироваться на персонажах. И мне нравится работать быстро.

Оба героя «Визита» — мальчик Тайлер и девочка Бекки — фиксируют все происходящее с ними на камеру, играя в настоящих документалистов. Но их, так сказать, режиссерские стили несколько различаются, верно?

Ребекка — это я. То, как она понимает кино, то, что она любит в кино, все это старомодное увлечение мизансценой и арт-составляющей вообще. А Тайлер — это современность, подход к видео, более свойственный современным медиа. Это кино факта, а не кино как искусство, ему важно ухватить что-то зрелищное, необычное. И эти два подхода как бы сражаются на протяжении всего фильма. Но в финале Ребекка все-таки уступает брату.

Ну а вы сами-то не хотите снять документальный фильм?

Когда-нибудь обязательно сниму.

И в каком же стиле будет этот фильм? Синема верите? Прямое кино? Постдок?

Для меня одинаково ценны оба подхода: и невмешательство, принцип «мухи на стене», и практика синема верите, когда ты провоцируешь реальность, давая раскрыться каким-то потенциальным ситуациям. И, конечно, в нем будет большое внимание уделено форме. Я же режиссер-формалист, и в «Визите» это должно быть особенно заметно.

У партнеров

    «Русский репортер»
    №24 (400) 12 ноября 2015
    1,6 на миллион
    Содержание:
    Реклама