«Любого актера можно спасти на монтаже»

Марина Нефедова
10 декабря 2015, 00:00

Режиссер Анна Меликян — о том, как делается кино

предоставлена кинокомпанией «Магнум»

«Физиологично, иронично и философски». Так говорят о последней картине Анны Меликян «Про любовь», которая, заняв первое место на «Кинотавре», выходит в широкий прокат 10 декабря. И хотя Меликян еще несколько лет назад вошла в десятку самых перспективных режиссеров мира, себя она считает просто наблюдателем, который живет в мире фантазий, придумывает картинки и рассказывает истории

Анна Меликян вплыла в российский кинематограф со своей «Русалкой» — трогательным фильмом про странную девочку, для которой в этом мире нет места. Правда, почему-то умные и успешные зрители находили в девочке нечто очень близкое. Снятая через восемь лет «Звезда» — про еще одну странную девочку. После этого стало казаться, что Меликян — апологет и певец странных девочек. Явление для нашей культуры редкое.

Но вот новый фильм — «Про любовь» — другой. Режиссер говорит, что это был для нее такой почти эксперимент — снять яркую комедию и попасть с ней в широкий прокат. Цель была достигнута, 10 декабря картина выходит на экраны. Герои нескольких новелл, из которых состоит фильм, ярко и эмоционально разбираются каждый со своей любовью. Рената Литвинова, которая в фильме лейтмотивом читает лекцию о любви на «Стрелке», объясняет всем, что вообще-то это только гормоны. В какой-то момент даже начинаешь ей верить. И кажется, что любовь — это и есть та большая надувная рыба, которая плывет над косплеерами, секретаршами, художниками, японцами — над всеми, кто попал в этот странный, хотя не безнадежный город. 

Личное внутри кадра

— Можно ли сказать, что для вас снимать кино — это просто такая игра? Иногда почему-то так кажется.

— Просто это мой способ рассматривать предметы — через игру. Такая странная черта характера, которая переходит в фильмы. Это не значит, что я не ставлю серьезных вопросов. Просто не всегда, если у тебя многозначительное лицо, ты получаешь ответы. И, честно говоря, я вообще не понимаю, как на этот мир можно смотреть не через смешное. Хотя я не считаю себя серьезным художником. Просто воображаемые миры странным образом помогают разобраться с миром реальным.

— А что это за ощущение, когда то, о чем вы фантазировали, вдруг материализовалось и зажило в фильме своей жизнью?

— Очень интересное ощущение. Ты смотришь на экран, и в твоем фильме, внутри, зашифрована масса мелочей, о которых никто никогда не узнает. Мне нравится, когда что-то очень личное есть внутри кадра. Оно, конечно, уже трансформировалось, превратилась в нечто, что напрямую к тебе не имеет отношения, но только ты знаешь, откуда эта эмоция. Это очень забавно.

— Вы кино для себя снимаете или для зрителя?

— Я никогда не делаю кино для какого-то гипотетического зрителя, потому что ничего о нем не знаю. Мне важно, чтобы и история, и весь процесс были интересны мне. Но я среднестатистический человек, и точно знаю, что если интересно мне, значит, будет интересно многим. А вообще в какой-то момент я поняла, что всегда есть конкретный человек, для которого ты снимаешь. Да, я всегда снимаю так. Если смотреть назад, то каждый мой фильм снят для кого-то одного. Я никогда, естественно, не называю эти имена. И даже, когда снимаю, не думаю об этом. Вообще иногда осознаю это годы спустя. Пересматриваю и понимаю, что вот этот фильм был снят для него или для нее, ты хотел тогда ему или ей что-то сказать.

в новом фильме Анны Меликян 5 новелл, в одной из которых снялись Михаил Ефремов (слева) и Рената Литвинова (справа) zzzzzzzzzzzzzzzzzzkultura2.jpg предоставлена кинокомпанией «Магнум»
в новом фильме Анны Меликян 5 новелл, в одной из которых снялись Михаил Ефремов (слева) и Рената Литвинова (справа)
предоставлена кинокомпанией «Магнум»

— А тем людям понравились эти фильмы?

— А я не знаю. Я их об этом не спрашиваю. И вообще им необязательно знать, что это было для них.

— Вы в одном интервью говорили, что вам необходимо полюбить свой будущий фильм. А в другом — что к концу монтажа начинаете этот фильм ненавидеть. То есть кино — это такой путь от любви до ненависти?

— С момента, когда ты запустил эту машину, до финала, проходит целая жизнь. Тебе интересны уже совершенно другие темы, ты другой, мир вокруг другой... А тебе нужно вариться в этом материале каждый день! Конечно, преувеличение, что к концу начинаешь фильм ненавидеть — но очень от него устаешь. И к моменту первого показа действительно искренне не знаешь: это хорошее кино получилось или плохое. И когда за дверью подслушиваешь реакцию зала, только в тот момент становится ясно, воспринимают его зрители или нет. А до этого, если бы мне сказали: «Аня, это просто отвратительное кино! Это полный провал!» — я бы поверила. Первый показ — это очень страшно. Потом проходит время, ты уже все можешь оценить. Но в момент первого показа ты совершенно беспомощный, напуганный, уязвимый и просто очень уставший.

— А вам перед кем больше страшно: перед коллегами или перед зрителями?

— Перед собой.

Человек, который рассказывает

— Вы, как ваша героиня Маша из «Звезды», мечтали стать знаменитой?

— Если бы мне хотелось стать звездой, я бы уже давно стала. Снималась бы в своих фильмах, у меня есть актерские способности. Но мне никогда это было не нужно. Вот сейчас — для меня это странно — после «Кинотавра» я захожу в какое-нибудь кафе, и выясняется, что меня узнают. Это непривычно, но главное, это очень мешает, потому что режиссер — это наблюдатель, человек за кадром. Ты должен сесть в угол и просто наблюдать жизнь. А когда ты «звезда», меняется воздух в помещении, и люди начинают себя по-другому вести. И для тебя как для режиссера ничего хорошего в этом нет.

— Вы все время в состоянии наблюдателя?

— Ты просто смотришь на улицу — и видишь кадр. Сидишь в кафе — и слышишь диалог. Это происходит все время абсолютно непроизвольно. Забавная ситуация, костюм, интересный образ — все это я записываю, хотя никогда не знаю, для чего. Это может сработать через 10 лет. Я это называю «мусорным баком».

— Когда вы решили, что вы — режиссер?

— В отличие от многих, пришедших в эту профессию, у меня очень прямой путь, хотя в моей семье нет режиссеров. Я с детства, с детского садика любила сидеть и рассказывать истории. Сейчас, кстати, у меня этого таланта нет, я не знаю, куда он исчез. И вот сначала ты все время что-нибудь придумываешь, а потом понимаешь, что будешь снимать кино. Потому что режиссер — это человек, который все время рассказывает истории.

— Вы были общительным ребенком?

— До старших классов. А потом перестала быть общительной и ушла в мир фантазий и воображаемой реальности. И пока из него не вышла. Мне кажется, я большую часть жизни пребываю в мире фантазий. И это, по-моему, лучшая ее часть.

Съемочная группа за работой zzzzzzzzzzzzzzzzzzkultura3.jpg предоставлена кинокомпанией «Магнум»
Съемочная группа за работой
предоставлена кинокомпанией «Магнум»

Армянское телевидение

— Кроме тяги рассказывать истории на вас что-то повлияло?

— Армянское телевидение. В Ереване, где я жила до 17 лет, на телевидении было два канала, и на одном из них по вечерам показывали весь мировой кинематограф. Кто-то каждый вечер ставил Феллини, Бергмана, Тарковского, Параджанова. Это были фильмы моего детства. Вот вечером идет один-единственный фильм — «Дорога» Феллини — и деваться некуда, смотришь «Дорогу» Феллини. Я только во ВГИКе поняла, что это была классика мирового кино и, оказывается, все мои сокурсники никогда раньше этих фильмов не видели. А совсем недавно я узнала, откуда бралось это кино на втором канале армянского телевидения — случайно, прочитав интервью Армена Бадаляна, он работает сейчас в Москве, в кинокомпании «Парадиз». Он вдруг рассказал, что в то время они с другом ставили эти фильмы на телевидении просто из любви к кино, была у них такая возможность транслировать на всю Армению свои любимые фильмы. Я когда это интервью прочитала, поехала в кинотеатр «Пять звезд», принадлежавший «Парадизу», нашла этого волшебного человека и сказала «спасибо». Потому что невероятно важно, какое кино ты смотрел в детстве.

— Не каждый ребенок будет смотреть Феллини.

— Ну, я смотрела. Не знаю, может, оттого, что просто нечем было заняться?

Крылья и угол

— Раньше ваши фильмы в основном показывали на фестивалях, там все-таки особая публика. А сейчас выйдет в широкий прокат «Про любовь», и придут его смотреть ребята с попкорном ...

— Прекрасно.

— Вы не боитесь простого российского зрителя с попкорном?

— Я очень верю этому зрителю. Хотя он меня и разочаровывает, потому что часто смотрит тупое, непонятное мне кино... Но все же я в него верю. А вообще в данном случае мне интересно было попробовать сделать кассовый фильм. До этого весь мой опыт был другим, массового успеха у меня не было. Не могу сказать, что я очень сильно расстроюсь, если его не произойдет и сейчас, потому что фильм в любом случае уже случился и будет жить. Фильму уже безразлично, соберет он деньги или нет. Но мне любопытно.

— Зачастую режиссеру карт-бланш дает его первый фильм. К вам слава пришла после второго — «Русалки». А первый, «Марс», имел успех?

— Реакция за рубежом была прекрасная: этот фильм открывал панораму Берлинского кинофестиваля. Но наша кинокритика приняла его очень прохладно. Никогда не забуду показ «Марса» на «Киношоке». Фестиваль проходит в закрытом пансионате, и там только киношники, обычных зрителей нет. И вот фильм идет, на показе в том числе был Гоша Куценко, главный герой... И вдруг в семь часов, посреди фильма, половина зала встает и уходит. Я ничего не могу понять. Вроде это не самое позорное место, почему все ушли? Потом выяснилось, что в семь часов там был халявный ужин. И эта толпа кинокритиков пошла ужинать. После этого сразу началась пресс-конференция, на которую они вернулись и, посмотрев полфильма, начали задавать какие-то мерзкие вопросы. А ты, девочка, сидишь, это твой первый фильм... Я помню, как защищал меня Гоша Куценко. С тех пор я больше не езжу на этот «Киношок». На «Кинотавре», к счастью, такого не бывает. Может, потому что там бесплатно не кормят.

— Но вы после этого не сказали себе: «Все, больше не буду ничего снимать».

— К счастью, я почти не обращаю внимания на критику. Ну, ругают и ругают. Пусть ругают. Я настолько сама к себе строга, настолько хорошо сама знаю, что получилось, а что нет, что меня, в общем, эти люди никак не напугают. Но вот если меня хвалить, у меня вырастают крылья. А когда меня ругают, иногда я все-таки забиваюсь в угол и ничего не хочу. Не потому, что на меня действует критика, а просто я никому не хочу ничего доказывать.

— После «Русалки», за которую вас очень хвалили, вы восемь лет не снимали...

— Да, какой-то у меня был период в жизни, в котором не было творчества.

— Но реакция все эти годы на фильм была?

— Я просто в потоке зрительских писем. И когда после «Русалки», а потом и после «Звезды» люди пишут, что у них появились силы жить — конечно, я не считаю, что это какая-то моя миссия, но я живой человек, и мне это приятно. Я начинаю думать, что я не просто тут развлекаюсь и сублимирую. Хотя я к себе отношусь спокойно. Я просто рассказываю истории. Они очень искренние, и бывает, что они становятся людям близки. Человек может ассоциировать себя с героем и с ситуацией. Значит, мой мир, хоть и придуманный, соответствует реальности.

Актриса Равшана Куркова (в аниме-костюме) и Анна Меликян на съемочной площадке zzzzzzzzzzzzzzzzzzkultura4.jpg предоставлена кинокомпанией «Магнум»
Актриса Равшана Куркова (в аниме-костюме) и Анна Меликян на съемочной площадке
предоставлена кинокомпанией «Магнум»

Удиви мир

— Тема секса в ваших фильмах — из той же реальности?

— Я пытаюсь показать сексуальные сцены не так, как принято в сопливых романтических комедиях. Люди хотят смотреть про себя, узнавать себя. Поэтому я не показываю розовые занавески. В конце концов, секс — это то, о чем люди почти все время думают.

— Еще люди думают про деньги. И многие начинающие режиссеры не в состоянии их искать. Это значит, их талант скорее всего будет погублен?

— Любой человек может себя назвать режиссером, пока не доказал обратного. Причем здесь вообще деньги? Сейчас, в наше время, если ты хочешь доказать, что ты режиссер — берешь камеру, айфон, телефон, снимаешь, монтируешь. И если тебе есть, что сказать — удиви весь мир.

— В интернете миллионы роликов от людей, которые хотят удивить весь мир.

— Есть конкурсы. Есть, допустим, «Кинотавр» — главный российский кинофестиваль. Там есть конкурс короткого метра. На него приходит вся кинообщественность, потому что на самом деле все ищут талантливых людей. Система очень простая: подай свой фильм на фестиваль. Если он действительно стоящий, это обязательно увидят. Тебя пригласят, придут продюсеры, посмотрят твой фильм, у тебя сразу появятся предложения. Все очень просто. Но — все это случится, если ты сделал действительно талантливую вещь. А это, к сожалению, бывает редко.

Бег с препятствиями

— Как вы справляетесь с махиной съемочной площадки?

— Раньше всякая ситуация, когда что-то срывалось — не приехала камера, артист не вышел на площадку — была огромнейшим стрессом. А сейчас у меня выработалась другая тактика: кино — это бег с препятствиями, и если вдруг появляется препятствие, значит, ты что-то неправильно делаешь. И теперь, даже если вокруг начинается истерика и паника, я сижу в кресле и думаю: «Что-то не так. Может быть, этот объект мне не нужен? Или этот актер мне не нужен?» Но вообще сам процесс съемок — настолько изнурительный труд, что в это время ты вообще не человек. Тебя в этот период не существует. И каждый фильм мне кажется, что он последний.

— А какой вы режиссер? Вы кричите на актеров?

— Да вы что! Я — нет. Я актеров своих обожаю. Это, мне кажется, чисто мужская история — бегать по площадке, орать, ругаться матом. Мужчинам важно себя чувствовать главным, властелином, полководцем. У меня такого нет. Площадка — это место, где все должны друг друга любить и дружить.

— И вы не злитесь, если актер не может сделать то, что вы хотите?

— Ну, это творческий процесс... Нет, конечно, я злюсь... Но вообще кино — это монтажное искусство. Я всегда знаю, где я могу спасти актера на монтаже. Да, бывает, смотришь материал и думаешь: все, провал, актер ужасен. Потом кропотливо, по мелочам собираешь его роль, в итоге он получает призы за лучшее исполнение. Это тоже часть работы. Твоя задача сделать так, чтобы все думали, что актер гениален. А как там на самом деле — не важно. А злюсь я не когда у человека не получается, а когда ему безразлично.

— А что вы делаете с актерами, чтобы они стали настоящими?

— Не знаю, ничего не делаю. Говорю: «Вот текст, иди, работай». На самом деле главное — выбрать правильного актера на правильную роль. Дальше он все сделает сам. Ты можешь все снять красиво, но если в кадре артист, на которого неинтересно смотреть, то ничего не получится. 90% успеха — это кастинг.

— Кастинг-директора не теряют терпение, работая с вами?

— Теряют. Когда для «Звезды» мы искали двух актрис полтора года, от меня ушли пять кастинг-директоров. Но я просто понимала, что все будет держаться на этих двух главных героинях. И если я их не найду, то не имеет никакого смысла вообще ничего снимать. А когда они нашлись, это сразу стало понятно. Никаких длительных изнуряющих проб. Человек заходит, ты с ним разговариваешь пять минут и уже знаешь, что это он. Обеим актрисам «Звезды» — и Северии, и Тине — в первый же день знакомства я сразу сказала: «Вы утверждены».

Ты его или он тебя

— А вы сами больше «звезда» Маша из провинции или Рита с Рублевки?

— Я — все. И даже, не поверите, мальчик Костя — тоже я.

— А какой самый прекрасный момент в работе над фильмом?

— Не знаю... До начала съемок всегда есть дикий страх, потому что кажется, что ты задумала что-то бездарное. Когда процесс уже пошел, становится еще страшнее — набирается съемочная группа, и ты понимаешь, что сейчас вся эта огромная толпа людей начнет воплощать твои фантазии. А ведь это гигантская махина: деньги, зарплаты, у людей семьи... И ты понимаешь, что сбежать уже невозможно. И ты не можешь сказать: «Ой, мне страшно, а можно я не буду снимать это кино?» Нужно каждый день быть уверенным, и люди должны знать: то, что мы делаем — это хорошо. На самом деле ты ни в чем не уверен, но ты должен играть эту роль. Это всегда страшно. К тому же тебе все время кажется, что не до конца подготовился, сценарий не проработан, ты что-то не так делаешь. В общем, все время себя терзаешь. На монтаже ты понимаешь, что уже имеешь то, что имеешь, и изменить ничего нельзя. Хотя монтаж — это, пожалуй, самый творческий период, потому что ты сидишь один в монтажной, и все в твоих руках. Ты можешь собрать кино, и оно получится, а можно своими же руками все испортить. Поэтому, как ни странно, самое сильное ощущение творчества — при монтаже. Но и там тоже наступает страшный момент, когда ты должен сказать: «Стоп» — и все, и больше уже ничего не менять. А вокруг есть люди, и у каждого свое мнение, и оно не всегда совпадает с твоим, и тут очень важно не ошибиться — слышать всех, но прислушиваться к себе. А глаз-то уже замылен... А потом начинаются предпремьерные муки, когда фильм должен выйти, и ты не понимаешь, понравится он или нет... Но это гораздо легче, потому что от тебя уже ничего не зависит. В общем, на всех стадиях творчества адские муки, ничего хорошего. На всех стадиях ты гиперсконцентрирован, расслабляться нельзя. Ты один на один с фильмом. Либо ты его, либо он тебя.

— Но если все так мучительно, а вы каждый раз на это идете, значит, есть мотив?

— И этот мотив невозможно описать. Когда ты стоишь в зале, и этот зал, 2 тысячи человек, смотрят на картинки, которые ты когда-то там, страдающая в комнате, придумала, и этот зал реагирует и дышит вместе с тобой — у меня нет слов, чтобы передать, что с тобой в этот миг происходит. Я не могу сказать, что это счастье, потому что это очень тяжело. Это невероятный стресс, после этого ты просто болен. Но когда в зале испытываешь эти эмоции, понимаешь, что ради этого стоит жить. Я не знаю, что еще в жизни к этому близко. Может быть, только рождение ребенка.