«Раз в сто лет такое бывает»

Доедет ли корреспондент РР до Москвы с дагестанскими дальнобойщиками

Василий Ильинский для «РР»

В подмосковных Химках стоит десяток фур с плакатами «Платон — узаконенный грабеж», «Ротенберга кормить не буду». Дальнобойщики, недовольные новой системой оплаты проезда по федеральным трассам, пытались прорваться в Москву. Другая группа водителей остановилась в 100 километрах к югу от столицы. Может сложиться впечатление, что протестующих совсем мало — но это не так, большинство не доехали до Москвы, их развернули по дороге. Гораздо заметнее протесты в регионах. И из них, похоже, самый проблемный, самый коррумпированный, больше всех раздираемый социальными противоречиями — Дагестан. Поэтому и дальнобойщики здесь самые непримиримые. Корреспондент «РР» сопровождала протестный рейс из Хасавюрта, чтобы понять, что означает 3,73 рубля за километр.

Вернувшийся в Махачкалу водитель Магомед Кебедов рассказывает коллегам, как дела в Петербурге и почему он решил, что смысла работать нет zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzdalnoboy2.jpg Василий Ильинский для «РР»
Вернувшийся в Махачкалу водитель Магомед Кебедов рассказывает коллегам, как дела в Петербурге и почему он решил, что смысла работать нет
Василий Ильинский для «РР»

Как бушующий океан — толпа людей на окраине Хасавюрта, и первое, что взрывается в ней:

— Почему к нам не едет телевидение?

И — второе:

— Нас не видят!

Разгневанные мужчины обступают нас. Хмурые, тревожные, мрачные, требовательные взгляды — исподлобья, из-под черных шапочек, из-под цветных бейсболок, из-под козырьков шоферских кепок. Тому, на кого изольется их гнев, не позавидуешь.

Выплеснув первую злость, увидев, что их слушают, люди перестают кричать все разом и, повинуясь стихийной дисциплине, начинают говорить по очереди, передавая слово друг другу, внимательно слушая, подбадривая выкриками того, кто попал в цель.

— Мы остались без хлеба! Без работы остались мы!

— Посчитали мы: 400 тысяч в год уходит на эту систему, годовая прибыль уходит на «Платон». На семью не остается ничего!

— Мы не против хороших дорог! Но платить чтобы один раз в год и «Росавтодору». Нам посредники сытые не нужны!

— Дагестан вывозит весь урожай из Азербайджана, Ставрополя, Краснодара, Волгограда, Астрахани! В Дагестане больше всего дальнобойщиков! Потому что другой работы у нас нет!

— А к чему это все идет: давят и давят! Революция будет, придет это все!

Толпа дробится на отдельных, теперь знакомых нам людей. Люди говорят о себе, о своей семье и о том, почему они так возмущены. Выплеснутый, гнев испаряется и постепенно люди теплеют. Кажется, это и есть то, чем должны заниматься депутаты и местные власти — говорить с людьми, слушать и слышать. Совершать какие-то действия.

— К вам приезжали депутаты?

— Нет! Нас не слышат!!

В центр толпы выходит аксакал в каракулевой папахе. Его зовут Байсултан Мамад, он не водитель, а пришел сюда, потому что у него «за ребят сердце болит».

— У нас в Дагестане зарегистрировано 39 тысяч дальнобойщиков! Не зарегистрированых еще больше, 50 тысяч! Сто тысяч молодые ребята остаются без работы! — кричит он, и его папаха взлетает в толпе.

— Чем они должны кормить семью? Чем они должны строить себе дома?! Вот в этом вопросе правительство должно быть заинтересовано! Здесь, в республике Дагестан, не осталась ни одна фабрика! Ни один завод! Мне эта боль очень трогает! Потому, если эти ребята не будут работать, это бьет по всей республике — три миллиона человек! Это бьет по всей России — 141 миллион! И если государство этот «Платон», не снесет его, — он выбрасывает руку в толпу, — не уберет его, — он рубит рукой воздух, — не уничтожит... — он на секунду замолкает, подыскивая красноречивую метафору, — я вынужден продавать своего внука на базаре!

Люди смеются, оценив его остроту.

— Нет такого закона, чтобы с одного отца три шкура снимать! Дайте рабочим жить! Дайте этим молодым ребятам жить, хоть средней жизнью! Не в этом ли заключается судьба? Судьба заключается в том, куда они пойдут! — он обводит рукой сгрудившихся вокруг него людей — и эти смуглые небритые мужчины вдруг кажутся притихшими и растерянными.

Умахановский гараж в Махачкале заставлен фурами, которые в другое время работали бы на дорогах zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzdalnoboy3.jpg Василий Ильинский для «РР»
Умахановский гараж в Махачкале заставлен фурами, которые в другое время работали бы на дорогах
Василий Ильинский для «РР»

Заработать на свадьбу

Хасавюрт, Махачкала, Манас, Дербент, Каякент — очаги протеста в Дагестане. В Хасавюрте бастующие обжили обочину и поле у выезда на Махачкалу. Движение между городами такое, что, перебегая на другую сторону трассы, рискуешь попасть под колеса.

Длинный полуприцеп, с одного бока которого сдвинули тент, стал сценой на время митингов. Здесь же совершают намаз. За прицепом, укрывшись от пыльной трассы, греют чай, варят еду на кострах. На проволочном заборе, отгораживающем поле от дороги, обветривается баранья полутуша: заготовка впрок. Кипит вода, кипят страсти.

— Обещали снизить транспортный налог, потом обманули!

— Против правительства мы ничего не говорим. Мы против олигархов. На седьмой день после введения этого «Платона» только штрафов было собрано 192 миллиона!

— У нас в Дагестане три места работы: торговать на рынке, грузовые перевозки, молодежь еще вот в лес уходит!

Мы переходим от машины к машине. Люди рассказывают о машинах и о себе.

Гусейн Магомедов zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzdalnoboy4_3.jpg Василий Ильинский для «РР»
Гусейн Магомедов
Василий Ильинский для «РР»

Гусейну Магомедову 23 года, он засватал невесту и не может жениться: должен заработать на свадьбу. С 17 лет он возит грузы вместе с отцом. Зимой прошлого года выехал в рейс водителем на чужой машине. Не повезло: в топливных баках замерзла солярка. Сутки провел на морозе, жег все, что можно, чтобы согреться, и подорвал здоровье. Четыре года назад вместе с отцом они взяли в кредит подержанный грузовик. В этом году выплатили кредит, но попали в аварию. Отремонтировали, но тут «Платон».

Саиду Шаурханову 25 лет. Во время службы в армии он серьезно повредил ногу, неудачно приземлившись с парашютом. Никакой пенсии добиться не смог. Работать за рулем ему непросто: больная нога не может долго быть в одном положении, но он старается чаще останавливаться. А тут еще «Платон».

Казим Гасанов zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzdalnoboy4_2.jpg Василий Ильинский для «РР»
Казим Гасанов
Василий Ильинский для «РР»

Казиму Гасанову 30 лет, у него трое детей. Он работает водителем на чужой машине. Своей у него нет, и заработать на нее для него нереально. За рейс получает 10-12 тысяч, в месяц делает один рейс — в Петербург или Москву. На эти деньги семье было бы не прожить, помогает свой огород. А тут еще «Платон».

Заур Мусаев zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzdalnoboy4_4.jpg Василий Ильинский для «РР»
Заур Мусаев
Василий Ильинский для «РР»

Зауру Мусаеву 37 лет, 19 из них он в дороге. Заур только вернулся из Чебоксар, где купил подержанный грузовик «Вольво». Перед отъездом он продал свой «КамАЗ» и занял «колоссальные деньги» у родни. Теперь их надо отдавать. У Заура трое сыновей. И «Платон».

Расул Мамедов zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzdalnoboy4_1.jpg Василий Ильинский для «РР»
Расул Мамедов
Василий Ильинский для «РР»

Расулу Мамедову 47 лет, у него девятеро детей. Он путается и никак не может вспомнить, сколько лет младшему — пять или шесть. Большую семью он содержит за счет грузовика.

Его ровесник Хайбулла Магомедхамид взял машину в лизинг и еле-еле расплачивается. У него шестеро детей, дочерей пора выдавать замуж, а значит, предстоят большие расходы.

— Осталась последняя шкура, — выкрикивает Хайбулла. — Вот эту шкуру снимать мы не дадим! Если деньги России нужны, то в России есть деньги. Любой начальник самого маленького района — у него двухсотка! (Лэнд Крузер 200)

Аслуддин работает водителем на чужой машине:

— И что толку? Все лето проработал, приехал домой, и что у меня осталось? Месяц стою дома, уже все запасы кончились. Все! Опять в долги залезать, сезон работать — отдавать. Короче, постоянная получается цепочка. Мы против «Платона», мы против Ротенберга, мы против налогов.

— Вы тоже поедете в Москву?

— Поеду. Если даже хозяин не даст добро ехать на машине, на другой машине поеду!

Дибир Магомедов zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzdalnoboy4_5.jpg Василий Ильинский для «РР»
Дибир Магомедов
Василий Ильинский для «РР»

За Путина против Ротенберга

От Хасавюрта 80 километров до Грозного, и сюда приезжают стоять чеченцы. Говорят, Кадыров сказал: отберем машины у тех, кто будет бастовать. Нет-нет, заявляются поддержать народ сотрудники полиции. Приходят сочувствующие — водителям и президенту, но не правительству.

— Мне Владимира Владимировича жалко, он должен сохранить единство и целостность нашей страны! — говорит представившийся сочувствующим Марат Цораев. — Но есть же премьер-министр, экономический блок!

С «Правилами дорожного движения» и Конституцией России в руках он доказывает, что экономический блок неправ. Водители смотрят на него, как в телевизор.

— Дагестан не против Путина! Дагестан наоборот — за! — кричит человек с легендарным именем Хаджи-Мурат. — Он даст команду — и на Америку пойдем! Но Ротенберг!

Визжат тормоза, люди беспокойно оглядываются, смеются: кто-то пошел на обгон, увидел полицейского в толпе — притормозил.

— Вы там жестко скажите, — продолжает Хаджи-Мурат. — Дагестан за Путина — но против Ротенберга! Мы сейчас понимаем: ему не до дальнобойщиков — турки сбили самолет, американцы наступают! Но он недельку отдохнет — и разберется с ним!

Неприметный человек в зеленом сюртучке водружает свой портфель на большой стол под открытым небом. Руководитель дагестанского движения «За справедливость и единство» Нурмагомед Газимагомедов приехал агитировать дальнобойщиков в свои ряды и учить их говорить с государством на бумажном языке.

— Журналисты могут вам вопросы задавать самые разные, — инструктирует он их. — Мы должны все выступать за интересы Российской Федерации. Мы должны все быть за Путина.

Нурмагомед стал бороться с несправедливостью, потеряв хлебопекарный бизнес семь лет назад. Не сумев вернуть его обратно, он решил, что нужно что-то менять. Он отвез пять коллективных обращений в администрацию президента России и вчера написал шестое, следующего содержания:

«В Дагестане российский закон не работает! У нас больше всего нарушают закон правоохранительные органы. Прокуроры — первые нарушители, судьи — первые нарушители, и полиция — первые нарушители! Остальные чиновники — тоже нарушители! От того, что чиновники нарушают закон, Дагестан находится на грани социального взрыва! В такой крайне тяжелой международной обстановке для России!»

Люди плотно обступают стол. Раз у вас нет юридического лица, втолковывает он им, мы можем представлять ваши интересы.

— Согласны ли вы на базе вашего движения учредить филиал «За справедливость и единство»?

Поднимается несколько рук, раздается крик: «Единогласно!» Рук становится больше.

— Вопрос! — раздраженно кричат из толпы. — За что вы существуете?

— Разное! — усмехается он.

— «Разное» включили! — подначивает другой водитель.

Добродушный и улыбчивый до сих пор, он теперь не спускает с агитатора долгого взгляда и бормочет про себя: «Они только сегодня приехали...»

Подходит ближе и заглядывает ему через плечо: тот готовит бланки заявлений о приеме в движение. Кто-то их уже заполняет.

— Нужно записать по пунктам все, чем вы недовольны, — ведет дальше агитирующий. — И про транспортный налог, и про плохие дороги, и что нет поддержки государства. Вопросы есть? — заканчивает Нурмагомед.

— Мне интересно: с 15-го числа стоим, — задумчиво говорит кто-то. — Когда на Москву ехать собрались — они появились. 

Голосование на митинге в Хасавюрте zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzdalnoboy5.jpg Василий Ильинский для «РР»
Голосование на митинге в Хасавюрте
Василий Ильинский для «РР»

Время уходит

Стемнело, но все еще не выяснен вопрос: ехать или не ехать? Слухи будоражат народ. Главу МВД здесь, как знакомца, зовут по фамилии: «Приказ Колокольцева: пустые фуры не пропускать. Поставили дополнительные посты в Тамбове, Первомайском, на подъезде к Москве». Это внутреннее распоряжение министерства, но у дальнобойщиков свои каналы.

Хасавюртовский бизнесмен Сурхай Алимирзаев все время смотрит в пол: у него шесть фур, и сейчас он решает, кого из водителей отправлять в Москву, возвращать ли тех, кто в рейсах.

— Волнуетесь, чем это кончится?

— Нет! — он поднимает глаза, и в них вспыхивают огни противоречия. — Я ко всему привычный.

У всех смартфоны, все следят за новостями в группах «Ватсап»: что в Волгограде, что в Калмыкии, что в Смоленске, что на МКАДе. Из группы в группу кочуют грубые шутки, анекдоты, фотожабы: подряды Ротенбергов, доходы Миллера поминутно.

— Я всегда мечтал! — кричит кто-то, заглянув в смартфон. — В минуту он получает 1543 рубля!

Занявшись с Ротенберга, их ярость поднялась на всех олигархов разом.

В группу проходят вести от тех, кто в пути. Голосовое сообщение: «Ребята, я выехал на Москву, но многих развернули». Текстовое сообщение: «На границе с Калмыкией перекрыли дорогу!» Замешательство: ехать? сейчас?!

— 47 машин... и еще примерно 20 присоединятся в Волгограде... и еще ждут нас в Нижнем... в общем, 80 машин — однозначно! — направляются сегодня в Москву!

— Мы не собираемся беспорядки наводить, выдвигать политические требования — у нас свои требования! Мы хотим ясности, прозрачности, без посредников, без ничего. Мы хотим донести этот голос туда!

— Никакие партии нас организовывать не будут! У нас — свои проблемы!

В воздухе электричество. И вот разряд.

— Время уходит! Время уходит! — кричат на сцене, кричат под сценой.

— Поехали! Поехали! Поехали!

Короче, брат

С риском для жизни мы перебегаем через дорогу. В темноте машин не видно — только длинный светодиодный след. Спасибо! Кто-то оттолкнул меня от мчащейся фуры.

— Поедете с американцем! — кричат нам, и я не сразу понимаю, что речь о машине.

Зеленый длинномордый грузовик тонет в темноте, но, как маяк, светят желтые окна. Внутри, за креслами водителя и пассажира — стол, два дивана, широкая спальная полка над головой.

Зеленый ковер на полу. Водитель в черной шапочке просит снять обувь — это Заур! Да, это он только что купил эту «Вольво» в Чебоксарах, заняв «колоссальные деньги» у родни. И нет чтобы ехать в рейс — сорвался на митинг.

— Месяц назад я ее взял, последние деньги отдал. Я тут стою уже две недели — никто нас не видит. Хочу, чтобы меня увидели там!

Заур гасит свет в кабине. С глубоким урчанием 15-литрового движка машина трогается с места. Списанная с европейских дорог, его «Вольво» начинает новую жизнь в России. Со стоянки снимаются рабочие механизмы с пробегом в тысячи тысяч километров. Разворачиваются и выходят на трассу. В Москву!

По встречке со стороны Кизляра проносится кортеж с нервно дрожащими мигалками.

— Это кто?

— Чиновники... С одной стороны, хорошо быть простым человеком. Не боишься ничего. А они боятся.

Заправка. Заур выходит узнать. Здесь только летняя солярка, до минус 5 градусов, а в Волгограде уже минус 10. Не заправляется. Дальше!

— Как настроение?

— Ехать. Чтобы увидели нас. Одиночный пикет ведь не запрещен?

Рядом с вымпелом «Вольво» на лобовом стекле мусульманский талисман. Над приборной панелью раскатилась мелкая дагестанская хурма.

— У меня даже дома не знают. Я просто жене сказал: сумку собери. Зачем им переживать? Если бы я сказал дядьке, что я поехал, он старший, мог меня дома оставить.

Замолкая и задумываясь, Заур выглядит почти свирепым. Но стоит задать вопрос, смущается и раскрывается улыбкой.

На посту полиции в Кизляре проверяют машины. Сотрудник ГАИ с любопытством заглядывает в окно.

— Пустой?

— Пустой, командир.

— Короче, сказали, пустые машины не выпускать.

— Моя машина. Как ты можешь не пустить?

— Короче, брат! Если меня не послушаешь — там тебя насильно остановят.

С документами он уходит на пост. Машина ждет его, мерцая оранжевыми огоньками приборной панели. Возвращается без документов: забрали. И с предупреждением: за участие в митингах — тысяча рублей штрафа и арест. Он его подписал.

— Хотя бы так, — соглашается Заур. — Если меня арестуют на 15 суток, за счет государственный покушаю!

Приказ пришел полчаса назад. На обочине за постом — два десятка большегрузов, уже без документов. Это может остановить кого угодно, но не Заура. Он просит, чтобы пустили заправиться в нескольких километрах за постом. Пропускают.

Хозяин заправки с сыном засыпают пятна машинного масла на кирпичной плитке чистым песком. Хозяин согласен дать топливо в долг, так здесь делают многие.

— У них денег нет, — знает заправщик. — Они едут обратно, отдают.

Залить две тонны солярки в машину — это долго. Включив красную подсветку днища, Заур лазит под машиной, переставляя заправочные шланги. Глядя на него, хозяин заправки думает о том, что без этих людей нет его бизнеса.

— Вот долг, — Заур протягивает желтый листок, на котором записано ручкой: 47.705.

Две тонны солярки за 47 тысяч рублей: до Москвы и обратно.

— Я еще на свой страх и риск заправился по 23 рубля.

— Солярка летняя?

— До минус шести. Но на «американце» можно, у него баки с подогревом, — оправдывает он то, от чего недавно хотел отказаться.

Направляясь к селу Кочубей, где уже задержаны пустые машины, Заур примеряет на себя ответственность:

— Пять суток и до 2 тысяч рублей?

— 15 суток.

— Хоть один раз в жизни за счет государства я должен поесть?

— Когда боевики шли из Чечни, — вспоминает он, — нам государство говорило: «Помогайте! Продай корову, но помогай». Я был в ополчении, мы солдат-срочников заменяли собой.

Заглядывает в зеркало и улыбается: даже не побрился в дорогу.

— С малых лет работаю. Образование среднее. Животноводством занимался. Женился в 19 лет.

— По любви?

— Нет. Отец умер, старшим в это время дедушка был. Он сказал: «Эту девочку тебе засватали». Дом построили. Сейчас три сына. Спортсмены. У них свободного времени вообще нет.

— Это вы так устроили?

Он бросает короткий взгляд, оторвав его дороги.

— Сейчас же в лес молодежь уходит. Меня с детства учили молиться и не делать другим того, чего не хочешь самому себе. С утра у них спорт, уроки, потом арабский. Дома с ними жена, а я в дороге... Конечно, каждый человек хочет быть дома. Но работы нет. Был консервный завод у нас, швейная фабрика. Огромные гаражи государственные. Ничего не осталось... И я даже не знаю, вернусь я или нет. Снег, и дождь, и слякоть — всякое может быть, дураков ведь на дороге хватает. Остановок нету, покемарить нигде нельзя: приходится ехать. Тяжелая работа. Обслуживание очень дорогое. Я все сам: приезжаю, осматриваю, смазку делаю.

— Сейчас 11 вечера. У вас дома уже спят?

— Да. Но жена, наверное, волнуется. Я еще не звонил. Тяжелый день был сегодня... Я сыновей спрашиваю, кем они хотят быть, когда вырастут. Младший говорит — профессором, средний — хозяином фирмы, старший — камазистом. Я тебе устрою «камазистом»! Все здоровье остается в машине... Я никогда не хотел так. Конечно, нужно образование. Но просто так получилось.

Он замолкает, вглядываясь в черную ленту дороги.

— Почему бензин и солярка у нас так дорого стоят?.. Не дай Аллах, война начнется. Украина, потом Сирия, теперь Турция накаляется... Если что случится, я тоже пойду воевать за эту страну. Мой дед воевал. Просто зачем ущемлять наши права? Пусть солярку поднимут на 2-3 рубля, но не надо «Платона»! Почему телевидение о нас молчит?

Останавливаясь и выходя на улицу, Заур не глушит двигатель — солярка замерзнет. 

Пост милиции на границе Калмыкии и Дагестана. Полиция уговаривает дальнобойщиков вернуться домой zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzdalnoboy6.jpg Василий Ильинский для «РР»
Пост милиции на границе Калмыкии и Дагестана. Полиция уговаривает дальнобойщиков вернуться домой
Василий Ильинский для «РР»

17-й год

Кочубей — большое село, от него ведут две дороги — на Ставрополь и Элисту. Ни одна не пропускает. Придорожное кафе работает с 9 утра до полуночи. Полчаса до закрытия — а в зале аншлаг. На стоянке полсотни фур, дальнобойщики сидят за столами по шесть-восемь человек: кто заказывает аварский хинкал, кто чуду, кто берет только чай.

— Когда это все кончится? Когда «Платон» отменят? — сидя за пустым столом, взывает Руслан.

И со всей свойственной ему экспрессией заключает.

— Злостно не буду платить налоги! Злостно!

Он касается экрана своего смартфона и показывает родные места — невероятно красивые горы. Но не может говорить ни о чем другом.

— У меня зло берет на этого Ротенберга! Больше ни на кого! Я так поразмышлял, — он картинно поднимает указательный палец, — о чем наш президент думает? Слушает он, что ли, этого Ротенберга?

— Ну когда вы доедете с дальнобойщиками в Москву? — отговаривает он. — Сколько постов: граница с Калмыкией — два поста, дагестанский и калмыкский! Яшкуль, Элиста заездной, Элиста выездной! Малые Дербеты, Чапурники, Волгоград заездной, Волгоград выездной! Иловля, Фролово, Михайловка, потом Урюпинский, Первомайский и Тамбов! Говорят, даже закрытые посты все открыли. Если даже постоять по три часа на каждом посту — это когда же вы доедете с дальнобойщиками в Москву?

Три часа — это было оптимистичное предположение. Разойдясь по машинам, дальнобойщики переночевали в них и только в 11 утра двинулись дальше. Проехали 55 километров — снова встали.

Граница между Дагестаном и Калмыкией оборудована почти таможенным постом. Здесь есть все признаки государственной границы: паспортный контроль, досмотр багажа, рентген-установка. Но неблагонадежным дороги нет. К шести часам вечера пробка встала в три ряда. В ней 80 пустых фур.

Сорвав голос, перекрикивая шум машин, молодой гаишник убеждает водителя из района:

— Ты сейчас 30 метров проедешь до того поста и встанешь! С тобой никто не будет разговаривать!

— Не, командир!

— Я уже охрип! Видишь, я не пишу! — он потрясает перед носом у водителя его документами. — Потому что я нормальный полицейский! Отъедь! Отъедь, пожалуйста, сюда, и если ты сюда встанешь, ты будешь первый, кто поедет! Сюда вот!

Гаишник показывает ему на обочину у самого поста.

— И если кто-то будет возмущаться, я скажу, что я сюда тебя поставил! Смотри, потому что сейчас вы тут встали — произошла пробка! А там автобусы с людьми, которые надо еще первей пропускать, чем вас! Вы мужики крепкие, а там дети маленькие! Их надо тоже пожалеть, ребят! А как только будет можно, и поедете! Как ветер! Потому что видишь, вы сделали пробку. Мы ж это докла-а-адываем, — с мукой в голосе тянет он. — Мы ж это говорим, ты пойми! Вы скоро поедете! Нам тут работать вместе еще. Навести отношения — тяжело и долго, а порвать их — момент, ты пойми!

— Проблем не будет, командир, — водитель идет к своей машине и отгоняет ее.

Автобус вздыхает, заводится и проезжает.

Хозяин старого «КамАЗа» взял с собой напарника на Москву. В кабине все вверх дном. Под ногами мешок с картошкой и луком, чтобы готовить на стоянках.

— Сейчас эти Ротенберги копают себе могилу, — камазист сдвигает замусоленную шапку на затылок. — 17-й год!

Он ожесточенно-радостно крутит воображаемый руль.

— Мне отец рассказывал, раз в сто лет такое восстание бывает!

Под утро на пост приехал большой начальник и умолял их вернуться домой. В группах «Ватсап» как раз появились заказы на перевозки. К вечеру машины разъехались: найти рейс, желательно на Москву.

Только не в Сирию

Говорили, часть машин прорвалась в Калмыкию, и их можно найти на других постах в сторону Москвы. Мы садимся в автобус, надеясь доехать до следующей пробки. Спрашиваем водителей на каждой стоянке — но они или не знают, или боятся. Не доехав 400 километров до Москвы, разворачиваемся и едем полторы 1,5 тысячи километров обратно в Махачкалу.

Просим полицейских посадить нас на подходящий автобус, и пока проходим контроль, женщина выскакивает на меня из темноты.

— У меня дети камазисты! — кричит она.

Куртка расстегнута, блузка распахнута на груди. На улице холодно, но она не закрывается — она кричит.

Про то, какие тяжелые и плохие дороги. Про то, что сейчас они видели две аварии со смертельным исходом. Что ее три сына с 14 лет за рулем. Что один бросил «КамАЗ», потому что ничего не зарабатывал, и ушел служить по контракту. А двое других поставили машины и не знают, как быть. Что заводы разрушены, молодежи негде работать. Что они растят своих детей, но государство само толкает их в лес.

— Пусть построят заводы! Пусть построят заводы! — кричит она.

Заводы, которых здесь больше нет, жители Махачкалы могут вспоминать часами. О взятках, которые берут за все: от устройства на работу до устройства ребенка в детский сад — говорят со смесью сарказма и гордости. О крови, пролитой за передел земли и собственности, — со смехом. Иначе как не сойти с ума.

Завод Гаджиева обслуживал весь флот Каспийского моря. И море, и флот разделили страны — бывшие республики СССР, завод стал не нужен. Завод «Дагэлектромаш» производил трансформаторы и генераторы — на его месте построили коммерческое жилье. От сепараторного завода остались одни ворота — и между ними мечеть. На радиозаводе больше не делают магнитофонов и микроволновок — один цех собирает арматуру. В здании кондитерской фабрики — торговый центр. Можно продолжать.

На первом месте Дагестан теперь по строительству мечетей. На первом — по расслоению и социальным контрастам. От безысходности, поборов, от безнаказанности сильных молодежь уходит в лес. «Раньше боялись за девочек, чтобы их не украли, — говорят люди. — Теперь за мальчиков: чтоб не ушли в Сирию». История с дальнобойщиками подогревает те же страхи.

ДОРОЖНАЯ КАРТА ПРОТЕСТА zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzdalnoboy_karta.jpg
ДОРОЖНАЯ КАРТА ПРОТЕСТА

Смысла работать нет

Махачкалинские камазисты ремонтируют свои машины на руинах советских автобаз. Чтобы проехать к первому гаражу, нужно свернуть с оживленной дороги, на которой вечером все меньше правил, и проехать по узкой улице, нагло стиснутой новостройками. Слева за магазинами поднимается хребет авиазавода, построенного в 1991-м — и разобранного до костей.

Гараж как раз рядом. Гаражом его можно назвать только в обратной исторической перспективе. Из стены, как старые зубы, вывалились кирпичи. В мозаичных оконных рамах не осталось целого стекла. В гараже полумрак: под высокими сводами помещения — несколько тусклых ламп, одна перегорает прямо на моих глазах. Двери в противоположных концах ангара имеют в себе громадные щели — дует, как в аэродинамической трубе. Зимой внутри наметает сугробы. Отопления нет. А пойдет дождь — крыша течет три дня.

За стоянку в этой юдоли водители платят 100 рублей в день. Прибыль невелика, и хозяин не тратится на ремонт.

В промасленных черных робах из полутьмы выходят люди. Они стягиваются к ремонтной яме — из нее идет яркий свет. Когда-то у них были другие профессии, даже высшее образование. А молодые уже нигде не учились.

— Это молодежь, которая не хочет в криминал и сама себе зарабатывает на жизнь, — честь и совесть горца! — говорит водитель Нурбаганд Магомедов, который 30 лет провел за рулем.

— А остальные — пижоны, — заключает он.

Мы проезжаем мимо рынка: торговые палатки, как грибы, выросли на развалинах авиазавода.

— Скоро 50... — вздыхает наш проводник. — Вся жизнь здесь прошла... Были времена, ездили с оружием, особенно на Урал, когда рэкет. У меня граната была ФКС, типа учебной. Двое сели ко мне: «Братка, платить надо за дорогу». — «Все сказал? Держи!» — и кольцо от гранаты даю ему в руку. «Что это?» — «Кольцо. А граната вот, смотри, у меня». Как он выскочил из машины! Я его машину потом за постом ГАИ видел, и они меня остановили, всю машину перерыли: видно, заодно были.

АТП-2 когда-то был крупнейшим транспортным предприятием в Дагестане. Понять это сейчас можно по пятиэтажному административному зданию. Правда, в нем не осталось ни одного целого окна. «Слава работникам автомобильного транспорта!» на крыше стоит до сих пор.

— А я большой грузовик продал, — говорит водитель Сиражутдин, арендующий место в гараже. — Вот купил маленькую «Киа» — 1200 тонн. По городу хоть как-то заработать.

На выезде из АТП сохранились железные трафареты: «гололед», «снег», «дождь», «туман» «сегодня на дорогах» — но в них давно нет подсветки.

— Здесь у нас было 400 машин: грузовые, трейлера, самосвалы, вахтовые, — смакуя, перебирают родные слова водители. В бывшей диспетчерской у них пенсионный клуб. — Это было большое предприятие, по всей республике у нас были филиалы. Мы обеспечивали мелиорацию сельского хозяйства Дагестана!

— Такое государство развалили, это же надо додуматься! — Хасбулат встает из-за стола, бросив раскладывать домино. — Утром на работу идешь в шесть часов, а ребята уже груженые в Хасавюрте.

— А помнишь, какие плакаты были? «Требуются водители, мастера»!

— Вай! — вздыхает Хасбулат. — Еще говорят: люди уходят в лес!

Умахановский гараж называют так по имени директора, который руководил им много лет. Он заставлен фурами, которые в другое время работали бы на дорогах. Вот водитель только что с дороги, но не из рейса.

— Хотели ехать в Москву, проехали до Волгограда и дальше, и вернулись.

— Почему?

— А с кем ехать? Никто же не поехал! Это все ерунда, — решил он теперь. — Самая хорошая забастовка была бы, если бы мы остались дома.

— И что, — переживает Нурбаганд, — никого там не было?

— Не было. И кричали мы! Один говорит, «лидер 150-ти машин». Я ему позвонил — на диване сидит.

Приятель Нурбаганда Ильдар сел за руль в 16 лет, заменив отца. Отца на трассе убивали бандиты: подумали, мертвый, бросили в камыш. Но от воды он пришел в себя, выполз на дорогу. Выжил, но стал инвалидом. Все это в прошлом. У Ильдара уже семья, двое детей.

— В тот раз я не голосовал, в этот раз пойду! — заявляет он. — Я знаю теперь, за кого!

— За кого?

— Хоть за кого! Только не за того, кто есть!

Покопавшись в кармане, он вытаскивает паспорт, а из-под обложки — синюю пластиковую карточку — партбилет «Единой России».

— Нурик, что мне теперь с ним делать?!

За его спиной на полуприцепе красным скотчем приклеено свежее объявление: «Продается». Еще дальше стоит «американец» с двумя головами — красная кабина на месте, коричневая — лежит на земле. Хозяин этой машины прошедшим летом покончил с собой: в феврале его фура сложилась пополам на гололеде под Мурманском. Он вернулся поникший, купил старую кабину, пытался собрать из двух одну, влез в долги. И нашел такой выход.

— Дядя Магомед! — раздаются радостные крики.

Магомед Кебедов zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzdalnoboy4_6.jpg Василий Ильинский для «РР»
Магомед Кебедов
Василий Ильинский для «РР»

Люди бегут к грузовику, остановившемуся в центре асфальтовой площадки. Магомед Кебедов полгода работал в Петербурге и как раз сейчас вернулся в Махачкалу, дома еще не был.

— Невыгодно стало работать, — говорит он. — Я сделал вывод, что смысла работать нет.

— Вообще работать, в принципе?

— Вообще! 

Руль и молот

Ряды бастующих тягачей и фур — выставка достижений народного хозяйства. Не государственного, а единоличного. От «КамАЗов» до «Мерседесов», от ярких глянцевых кабин до облезших, разъеденных ржавчиной. Памятник предприимчивости народа и пособие по выживанию без государства.

Дальнобойщики — средний класс среди рабочих. Если машина своя, если нет долгов и есть постоянные клиенты, то естественно, они зарабатывают больше, чем могли бы на заводах, которых в Дагестане все равно нет.

Но и в других местах, где заводы уцелели, люди шли в дальнобойщики не только в поисках работы, но за возможностью работать на себя, иметь высокий доход. Но свобода предполагает и ответственность: поломки, ремонты — твои убытки.

Дальнобойщик — казачья вольница рабочего класса. Он полагается на себя, не просит у государства ни хороших дорог, ни защиты от поборов. Он привык защищать свою жизнь и свой груз от бандитов в 1990-е. Он коченел возле фуры с замерзшей соляркой, жег покрышки, чтобы выжить в 30-градусный мороз, и погибая, не проклинал власть. Только судьбу. Взамен он хочет одного: чтобы ему не мешали работать.

Это одиночки, им не свойственно создавать профсоюзы или объединяться в кооперативы. Они держатся за своего клиента годами и не делятся им с друзьями: могут перехватить. Рабочая солидарность в этой сфере действует только в том смысле, чтобы помочь на дороге. Да и то помогают не все. Когда стали доступны кредиты и подержанные иномарки, они сами же обрушили тарифы, наплевав на солидарность. Дальнобойщики из 1990-х жили по собственным понятиям и требовали держать цену. Новая волна жаждала быстрых денег. Вынужденные выплачивать громадные кредиты, они не могли поставить машины на стоянки и ждать справедливой цены.

С тех пор трудно было бы придумать то, что может их объединить. Но авторам системы «Платон» удалось невозможное. Они нашли то, что вызвало ненависть малого бизнеса, частных предпринимателей, работающих на собственных машинах, и наемных водителей. За последние 10 лет доходы дальнобойщиков и так снижались, в том числе и по их вине. Тарифы на перевозки стояли на месте, а налоги и цены на солярку — росли. Люди стали искать заказы в обе стороны. Возвращаться без груза уже значило не заработать ничего.

«Плата за тонны» такова, что, если не разорит на штрафах, то отбросит вольную армию дальнобойщиков на уровень работяги, который за 12 тысяч в месяц колотит молотом по раскаленным болванкам в мрачном цеху Серовского механического завода. Но именно от этого они и уходили. Что чувствует человек, который сделал выбор 10 лет назад? Что его, как барана, хотят вернуть в загон.

Бывший главный редактор известной махачкалинской газеты «Черновик» Биякай Магомедов пришел в журналистику не с той стороны: он писал не тексты, а судебные иски, защищал «Черновик» в суде, а потом стал его главным редактором. Уйдя из газеты, он продолжает вести информационные споры, занимается юридическим консультированием, в том числе и некоторых дальнобойщиков.

— Они жалуются: «Почему нас не слышат?» — говорит Биякай про дальнобойщиков. — Я их чуть-чуть упрекнул: когда без суда и следствия здесь расстреливали, вы же не выходили на митинги? Поэтому их и не поддержали учителя и врачи. Всему виной социальная разобщенность людей. Я говорю им: вы сами виноваты, что вы не интересуетесь политикой. Возите с собой планшет в рейсы, читайте новости.

— Но они всю жизнь работали, чтобы прокормить семью, и не могли представить себя в конфронтации с государством.

— В том-то и проблема. Если ты не интересуешься политикой, то политика заинтересуется тобой.

Вечером частный предприниматель Сурхай Алимирзаев, имеющий шесть фур, со своим приятелем Магомедом, который пересел на фуру после того, как в прошлом году у него рухнул винный бизнес, смотрят новости Первого канала: дальнобойщики заблокировали все дороги, пустые полки в магазинах, правительство пошло на уступки.

Это был репортаж о забастовке в Италии, сделанный семь лет назад.

Хозяин этой машины прошедшим летом покончил с собой zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzdalnoboy7.jpg Василий Ильинский для «РР»
Хозяин этой машины прошедшим летом покончил с собой
Василий Ильинский для «РР»

Дома

Незаметно пришла зима. С утра мягкие хлопья падают на крышу и спрыгивают оттуда капелью. Газияв в этом году наконец-то посыпал двор щебенкой, чтобы дети и жена не месили грязь зимой и весной. Выйдя под навес, он бросает взгляд на дом брата напротив — вряд ли построит себе такой — и на кормильца, старый Камаз. Ржавая морда машины давно просит краски — но хозяину не до того. Однако он может сделать кое-что: поменяет старый стартер на старый соседский — и уж если он заработает, поговорит с соседом о цене.

Газияву 41 год, у него шестеро детей, он живет в селе под Хасавюртом. Всю жизнь работал шофером на чужих машинах, а три года назад взял в рассрочку этот «Камаз». Деньги отдавали целый год. Этот год его жена Ашрапиль вспоминает с благоговейным страхом: иногда даже не было в доме муки и не из чего было спечь хлеб.

В следующие два года «Камаз» начал приносить доход, и семья потихоньку вставала на ноги. Газияв наконец-то купил пескоблоки и своими руками сложил просторный сарай, завел под крышу. На рамы и двери денег уже не хватило, на зиму он закроет окна пленкой, но главное — внутри будет сухо, и скотина не будет болеть.

- Вчера заплатил транспортный налог, двадцать четыре тысячи, - говорит Газияв. - Как мне жалко было эти деньги отдавать!

Деньги пришлось взять в долг и с ближайшего рейса надо будет отдать.

- Ой-ой-ой! - причитает Газияв.

- Ох-о-ох! - вторит Ашрапиль.

- На сколько вашей семье хватает 24 тысяч?

- Месяц точно, а может и больше, если бабушка постарается, - он иронично смотрит на жену. - Она старше меня.

- На два года всего! - смеется жена.

24 тысячи в месяц примерно и остается семье за вычетом всех выплат. Но они умеют растягивать. Конфеты, даже самые простые, берут только по праздникам. Мясо свое, держат барашков и кур. Картошку покупают: земля здесь слишком сырая, а то бы выращивали. В рейс — хоть в Астрахань, хоть в Москву — Газияв берет с собой вареные яйца.

Вот уже месяц он никуда не ездил, боялся штрафов и непонятных правил. Он уже представлял, как сдаст машину в металлолом. Получит деньги, избежит штрафов и потеряет средства к существованию.

- Целый месяц я нервничал, - Газияв прислоняется к беленой стене комнаты. - И только сейчас немного успокоился. Кажется, ведь ее отменили?

Вчера ночью как раз поступил небольшой заказ. Недалеко: в Калмыкию, за 500 километров. Если машина «не попросит ничего», 15 тысяч останется на семью.

- Можно будет выехать, - думает Газияв. - «Платон» вроде успокоился, и душа спокойна.

Ашрапиль с дочерьми принесли от колонки шесть ведер воды, вскипятили чайник. Старший сын пригнал баранов с поля, выпустил ягнят. Младшие пришли из школы, и один привычно протянул матери руки: кожа на пальцах трескается и мокнут ладони, но местные врачи никак не поставят диагноз. С одной стороны, у врачей нет квалификации. С другой, у семьи нет денег, чтобы им заплатить. Оказывается, полис ОМС здесь без взятки не действует. В общем, так живут не одни они, а половина села.

- Вот я есть, вот машина есть, вот семья есть. Я надеюсь только на себя. Зачем нас душат? - удивляется Газияв. - Неужели хотят, чтобы мы погибли?

Если реке дают двигаться своим руслом, река течет, еще думает он, а если строить дамбу, река, бывает, выйдет из берегов и смоет ее.