Нечего ловить

Репортаж
Москва, 07.10.2019
«Русский репортер» №19 (484)
Принято думать, что Сахалин — бездонная кладовая, где в изобилии водится дикий лосось. Но в этом году рыбаки привозили на берег пустые сети. Горбуша исчезла. Корреспондент «РР» вышла в море с рыбаками, пообщалась с рыбопромышленниками и экоактивистами и побывала в кабинетах силовиков и чиновников, чтобы узнать, куда ушла горбуша и есть ли надежда ее вернуть

Мария Лисицына

Воздух холодный и промозглый, море принесло густой туман. В нем вязнут все звуки, только крики чаек и шум генератора пробиваются сквозь плотную пелену. Рыболовецкий поселок на реке Чамгу — затерянный мир на северо-востоке Сахалина. Здесь нет мобильной связи, сюда не доходят новости извне. Лодки и гора сетей — все, что нужно тридцати мужчинам, чтобы прожить здесь все лето. Кроме них в этих краях можно встретить разве что медведя.

— Ну, как уловы? Поймали что-нибудь? — окликаю я Николая, загорелого усатого водителя гэтээски, которая вытаскивает лодки из моря.

Николай только машет рукой. Сети сегодня остались пустыми.

Вообще-то лососевая путина идет с первого июля, а сейчас уже середина лета. Обычно в это время рыба тоннами подходит к берегам, но впервые удача улыбнулась рыбакам только два дня назад, когда лодки привезли на берег 800 килограммов горбуши. С тех пор — тишина. Для них, живущих за счет рыбного изобилия Сахалина, это удар.

Каждое лето горбуша заходит в реки и откладывает икру, из икринки появляется малек, который следующей весной «скатывается», как здесь говорят, по течению реки в море. Там рыба растет, нагуливается за год и возвращается в родную реку, чтобы дать потомство и умереть.

Два раза в сутки рыбаки проверяют невода, которые стоят в море поперек береговой линии. На каждом неводе есть ловушки — сети, в которые заходит рыба.

Я отправляюсь с рыбаками в море, чтобы своими глазами увидеть процесс добычи. Одежду «в море» мне собирают всем миром: кто-то дал резиновые сапоги, кто-то — дождевик и спасжилет. Пасмурно, туман так и не разошелся, моросит. Грузимся в лодку.

Рыбаки

Мы передвигаемся от ловушки к ловушке, проверяя улов. Издалека замечаем оживление — над водой кружат чайки и буревестники, выглядывают гладкие черные головы нерп.

— Видишь? — спрашивает меня Слава. — Это значит, есть рыба. Вопрос, сколько ее там.

Подходя ближе, рыбаки начинают взволнованно переговариваться — оказалось, прямо в ловушку заплыли три сивуча и поедают скопившуюся там рыбу. Поначалу я думаю, что рыбаки, как и я, восхищены видом диких зверей, но, оказывается, всё совсем наоборот, ведь тюлени уничтожают улов.

— Пошел отсюда, пошел! Нечего наши деньги жрать, зараза! — то и дело раздается в лодке.

На берег возвращаемся с пустыми руками. Видимо, в ловушки зашел совсем небольшой косяк, и сивучи все съели.

Несмотря на то что путина только началась, напряженность среди рыбаков очевидна — неудачный старт выбил их из колеи. То и дело слышны разговоры: «Эх, может, домой…»

— А вы действительно, если рыбы не будет, поедете домой раньше срока? — интересуюсь я.

— Посмотрим, как пойдет, — осторожно отвечает молодой и крепкий рыбак.

— А что здесь сидеть, если рыбы нет? Ну что сидеть? — горячится его напарник. — Денег все равно не заработать.

 

Путина-2019

Откровенно говоря, многого от путины-2019 никто не ждал. Еще в январе СахНИРО, сахалинский филиал Всероссийского НИИ рыбного хозяйства и океанографии, сделал прогноз: подходы горбуши к берегам Сахалина предстоящим летом будут мизерными. Например, к восточному Сахалину — одному из самых рыбных районов острова — подойдет менее семи тысяч тонн горбуши. Для сахалинцев, которые помнят путины конца 2000-х — начала 2010-х, когда здесь добывали по 160 тысяч тонн, это провальное лето. Получается, что численность стада за шесть лет снизилась в 23 раза!

Обвал произошел в 2015 году. Тогда весь остров признал путину катастрофической, впервые за постперестроечный период. Сезон 2017 года оказался еще хуже — предприятия поймали на 40 процентов меньше рыбы, чем в «провальную» путину-2015. А к началу августа 2019-го общий вылов на Сахалине отставал от показателей 2017 года на 15 процентов. И вот теперь все невесело ждут итоговых показателей вылова.

Добычу горбуши считают по линии четных и нечетных лет, поскольку цикл жизни этой рыбы — два года. То есть в 2019 году на Сахалин идет горбуша, которая появилась из икры в 2017-м, а та, в свою очередь, была потомством поколения 2015 года, и так далее. Резкое снижение численности горбуши пока затронуло только поколение нечетных лет.

Вернувшись в Южно-Сахалинск, я встречаюсь с главным научным сотрудником СахНИРО Александром Каевым. Главный вопрос, который я хочу ему задать, — это, разумеется, куда исчезла горбуша. Ответ получаю однозначный: климатические изменения.

— В связи с глобальным потеплением резко выросла роль тайфунов, они и послужили главной причиной снижения численности горбуши. Сначала они ударили по южным Курилам, потом по южной части Сахалина, потом по северной. Все они пришлись на нечетные годы — отсюда и резкий спад.

— Неужели один тайфун может уничтожить практически все поколение?

— Ну конечно. Ведь что происходит во время тайфуна? — Александру приходится объяснять очевидные для него вещи. — Резко возрастают уровень воды в реке и сила течения. Нерестилища (подходящие участки речного дна, где рыба откладывает икру. — «РР»), а вместе с ними икру, сметает практически начисто. Соответственно, все потомство гибнет. Тайфуны сопровождаются мощными штормами в море, и в это время молодь горбуши сбивается в огромную кучу и практически не реагирует на внешние факторы — подходи и бери. То есть любой хищник может поживиться рыбой, что еще больше сокращает популяцию.

— И сколько же надо времени, чтобы популяция восстановилась?

— Очень сложно сказать. Горбуша — рыба непредсказуемая. Но это еще не все ее беды. Опять-таки из-за глобального потепления с юга стали двигаться теплые воды, в которых она жить не может. Из-за этого северные формы планктона, которыми она питается, пострадали, и рыбе просто не стало хватать корма.

— То есть она стала уходить на север или просто умирать?

— Думаю, умирать.

Рыбаки все чаще возвращаются из моря с пустыми руками. За два дня, что я провела на стане, рыбы поймали разве что «на еду» 040_rusrep_19-1.jpg Мария Лисицына
Рыбаки все чаще возвращаются из моря с пустыми руками. За два дня, что я провела на стане, рыбы поймали разве что «на еду»
Мария Лисицына

Рыбий шанс

Плачевное состояние горбушевого стада поколения нечетных лет заставило администрацию области принять экстренные меры. Ограничили длину неводов (до 1500 метров), закрыли для промышленного рыболовства целые районы, ввели так называемые «проходные дни», когда вылов запрещен и рыбе позволяют беспрепятственно зайти в реки на нерест.

Однако ограничения, вернее, то, как они вводятся, понравились далеко не всем, и в первую очередь затронули интересы рыбопромышленников. С президентом Ассоциации рыбопромышленных предприятий Сахалинской области Максимом Козловым я встретилась в красивом новом офисе в стеклянной башне, резко выделяющейся на фоне остальной архитектуры Южно-Сахалинска.

— Рыбаки просят ввести более гибкий подход, — откинувшись в кресле и постукивая ручкой по столу, объясняет он. — Например, на сегодняшний день рыбы нет, но ограничения уже действуют, и рыбаки вынуждены их исполнять. Неисполнение влечет за собой административную ответственность. Получается, они просто таскают сети туда-сюда в «пустой» воде.

— Почему ограничения стали вводить только в 2017 году? Почему так поздно?

— Потому что очевидно плохими стали только последние два года. Ограничения каждый год устанавливаются заново приказом Минсельхоза. Это непростая процедура: проходит обсуждение на ученых и промысловых советах, заслушиваются рекомендации науки, готовится сам приказ, он проходит свои юридические инстанции. Обычно он опаздывает к началу путины, но рыбаки все равно выставляют невода с учетом будущего приказа — чтобы потом не укорачивать их.

Видимо, процедура подписания приказа в министерстве — дело действительно долгое. Иначе чем объяснить тот факт, что и спустя месяц после начала путины он не был подписан, и ограничения, дающие рыбе шанс на нерест, так и не были введены?

 

Процент чуда

Однако «климатическая» версия исчезновения горбуши устраивает не всех. Экологи и активисты считают, что горбушу просто-напросто выловили рыбопромышленники, не оставив ей возможности к воспроизводству. По данным общественной организации «Экологическая вахта Сахалина», в 2011 году серьезно увеличилась промысловая нагрузка на популяцию горбуши: количество неводов, вылавливающих рыбу на подходах к рекам, выросло на 15 процентов по сравнению с 2009 годом, а их разрешенная длина увеличилась с двух километров до трех. Результат, считают экологи, не заставил себя ждать — на некоторых реках в 2011 году изымалось до 95 процентов горбуши, заходившей на нерест.

— О каком воспроизводстве может идти речь, когда мы оставляем в реке всего пять процентов рыбы? Чего мы ждем? Чуда?

Стены в офисе «Экологической вахты Сахалина» увешаны фотографиями медведей и косаток, картами, видами Сахалина, на полках стоит множество растений.

— Вы поймите, нельзя изымать из реки всю рыбу, а потом ждать, что она волшебным образом появится через два года! Это противоречит всем законам природы. Ей просто неоткуда будет взяться, — убеждает меня руководитель организации Дмитрий Лисицын. — Проблема в том, что после 2011 года так называемый перелов, абсолютно законный и разрешенный, продолжился.

— Вы можете это доказать?

— Есть показатель заполнения нерестилищ — сколько рыбы пропустили в реки для того, чтобы она отложила там икру. Это главный критерий разумного пользования ресурсом. И если посмотреть эти данные, то видно, что рыбы пропускают недостаточно для того, чтобы она вернулась через два года в промышленных объемах. Можете сами взглянуть.

Он открывает на компьютере файл с данными о заполнении нерестилищ в 2013 году, и мы изучаем длинную таблицу цифр.

— На первый взгляд, кажется, что ситуация с пропуском хорошая — цифры в большинстве своем достаточно высокие, заполнение множества рек стремится к 100 процентам, — объясняет Дмитрий. — Но если присмотреться, становится ясно, что высокое заполнение только в мелких и средних реках. Самые крупные остались практически без рыбы.

В сокращении популяции горбуши ученые и власти винят изменения климата, а экологи и активисты уверены, что рыбу просто вычерпали и компании, и браконьеры, не оставив шанса к воспроизводству 041_rusrep_19-1.jpg Мария Лисицына
В сокращении популяции горбуши ученые и власти винят изменения климата, а экологи и активисты уверены, что рыбу просто вычерпали и компании, и браконьеры, не оставив шанса к воспроизводству
Мария Лисицына

Он указывает на соответствующие строки в таблице: заполнение Лютоги — одной из самых крупных рек острова — 3,6 процента, реки Тымь — 22 процента, реки Найба — 11 процентов. А ведь в сумме это миллионы квадратных метров нерестилищ и практически половина всего нерестового фонда.

— Вот смотрите, Поронай — главная река Сахалина. А ее даже нет в таблице! Как же можно оценивать заполнение рек острова без его главной артерии?

— Это провал путины 2015 года?

— Это результат недозаполнения нерестилищ в 2013 году, конечно. Откуда же рыбе было взяться, если ее так мало пропустили на нерест? И никто из тех, кто так или иначе причастен к управлению рыбными запасами, не хочет этого признавать.

 

Безбожный улов

Разговор переходит на РУЗы — рыбоучетные заграждения, предназначенные для подсчета рыбы, заходящей в реку на нерест. РУЗы — головная боль и чиновников, и активистов. Чиновников — потому что не раскритиковал их только ленивый. Активистов — потому что бороться с ними все равно что сражаться с многоголовой гидрой.

Официально эти штуки существуют для того, чтобы контролировать количество рыбы, идущей на нерест, и изымать излишки, если ее слишком много и она рискует задохнуться. Но существует и другое мнение: РУЗы — узаконенный способ браконьерства: ведь они ставятся поперек реки, где добывать большие объемы рыбы легче, чем в море.

— Массовое использование РУЗов началось в 2009 году, когда к острову подошли небывало большие стада горбуши. Тогда регулирование прохода рыбы действительно имело смысл — был риск заморов. Но зачем было ставить РУЗы в последующие годы, когда подходы были существенно ниже и рыбе ничего не угрожало? Ответ один — чтобы выловить как можно больше, — рассуждает Дмитрий.

— Но ведь использование РУЗов должно как-то регулироваться?

— Должно, но не регулируется. Нет никакой ответственности за то, что нерестилища недозаполнены. Весь пропуск на нерест в этом случае отдан на милость рыбопромышленников — сколько захотели, столько и пропустили.

Чуть позже мне удалось поговорить с директором рыбодобывающей компании, у которого свой промысловый участок на севере Сахалина. Он попросил не называть его имени.

— Рыбу выгребали РУЗами безбожно. И таких рек было полно, притом что РУЗы там были совершенно не нужны. Никаких заморных явлений и в помине не было, — так тихо и буднично рассказывал он, как говорят о чем-то очевидном и привычном.

— Вы это видели сами?

— Да, конечно. Изымалось все, что заходило в реки. Выше РУЗов была дистиллированная вода. В Поронайском, Ногликском районах — везде это было.

— Каким образом можно было поставить РУЗ?

— Рыбопромышленники ставили их за деньги. Были определенные люди, которые могли пролоббировать постановку РУЗа на участке. Сейчас такого уже нет.

В этом нет сомнений, ведь и рыбы тоже уже нет.

 

Браконьеры и скупки

И сторонники «климатической», и сторонники «переловной» версий сходятся в одном: браконьерство на реках Сахалина в прошлом нанесло гигантский ущерб популяции горбуши и стало одной из причин истощения ресурса. 

Так, например, в 2016 году Сахалино-Курильское территориальное управление Федерального агентства по рыболовству зафиксировало более 1800 правонарушений по статье 8.37 КоАП «Нарушение правил рыболовства», то есть браконьерства. В 2017-м — более 1700 случаев. И это только статистика по речным браконьерам, не учитывающая тех, кто закидывает мелкие сети в море.

Разгул неконтролируемого браконьерства на Сахалине пришелся на 1990-е, когда для многих рыба в реке была единственным способом выжить. Предприятия в отдаленных поселках острова закрывались, зато открывались подпольные цеха по производству икры. С тех пор браконьеры немного умерили свои аппетиты, а заодно изменили форму деятельности.

— Самые опасные браконьеры — те, кто ловит практически в промышленных масштабах, тоннами, — объясняет мне начальник отдела рыбоохраны Сахалино-Курильского территориального управления Федерального агентства по рыболовству Руслан Непомнящий. — Они легализуют эту незаконно выловленную рыбу через документы рыбопромышленников. Им даже делать ничего не надо — рыбопромышленники сами к ним приходят. Финансируют их, снабжают топливом, лодками.

— И как происходит легализация?

— А очень просто! Рыбопромышленник вместо того, чтобы ловить рыбу самостоятельно, тратить деньги на зарплату рыбакам и платить взнос за пользование ресурсом, скупает незаконно выловленную рыбу у браконьеров. Им это выгоднее. Понимаете? — он все больше и больше распаляется, повышая голос. — Компания продает браконьерскую рыбу на завод как свою. Как будто он поймал ее по своим документам, разрешающим ему вылов. Понимаете? Или бывает, что сам завод покупает у промышленников документы и под эти документы оформляет купленную у браконьеров рыбу.

Судя по его реакции, я затронула больную тему.

— Это часто происходит?

— Да это поставлено на поток, вы что! — чайная ложка в чашке на столе начинает звенеть от вибраций его голоса. — Сегодня есть целый рынок скупки документов на рыбу. От 15 до 40 рублей за килограмм. То есть, продав документов на 100 тонн, можно заработать от 1,5 до 4 миллионов рублей, ничего не делая! Нормально? Поэтому, по сути, источник браконьерства — сами рыбопромышленники. Чтобы разделаться с браконьерством, надо победить скупки.

 

Лайтовые статьи

Скупки на Сахалине победить не так-то просто. Эта форма кооперации прочно встроилась в работу рыбной отрасли и глубоко пустила корни в рыбный бизнес. Да и в самом законодательстве слишком много пробелов, которые мешают тем, чья задача — пресекать экономические правонарушения в сфере добычи рыбы.

Я захожу в здание УМВД по Сахалинской области. Меня встречает сотрудник отдела по противодействию преступлениям в сфере рыбопромышленного и лесопромышленного комплексов. Этот отдел в числе прочих борется со скупками незаконно выловленн6ой рыбы уже много лет.


— Основная статья, позволяющая органам внутренних дел бороться с браконьерством, — статья 256 УК РФ «Незаконная добыча (вылов) водных биологических ресурсов». Она отнесена к категории небольшой тяжести, и только действия, квалифицируемые по части третьей этой статьи, буквально недавно были отнесены к категории средней тяжести, — рассказывают мне в отделе. — Но с 256-й статьей не все так просто. Например, мы не можем по ней проводить комплекс оперативно-розыскных мероприятий. А это крайне важно при документировании фактов квалифицированного браконьерства, совершаемого в составе группы.

— Почему?

— Потому что, как правило, они ловят рыбу в очень труднодоступных местах, там, где их сложнее всего обнаружить. И без оперативно-розыскных мероприятий проблематично поймать браконьера за руку с сеткой и доказать его причастность к совершению преступления. Опять же, на Сахалине масштабы таковы, что в каждом районе действуют организованные группы браконьеров, и их много. А чтобы квалифицировать их действия именно как совершаемые в составе группы, что увеличит тяжесть преступления и наказания, мы должны доказать устойчивость и сплоченность группы.

— Что же тогда делать?

— Отнести статью 256 УК РФ к тяжким преступлениям, конечно, хотя бы квалифицированные составы преступлений, по аналогии со статьей 258 УК РФ «Незаконная охота». Это увеличит ответственность, даст возможность проводить оперативно-розыскные мероприятия. Тогда эффективность нашей работы многократно возрастет.

— Хорошо, но 256-я статья — это только добыча. А как же скупка незаконно добытой рыбы? То, что делают рыбопромышленники.

— Вот! Именно! Это регулирует только статья 175 УК РФ, «Приобретение или сбыт имущества, заведомо добытого преступным путем». Самое главное — под эту статью подпадает только то приобретение или сбыт имущества, которое не было заранее обещано. То есть если браконьер и рыбопромышленник-скупщик заранее не договорились. Но, по крайней мере, в тех делах, по которым мы уже работали, все друг с другом заранее договаривались, конечно.

— Тогда на основании какой статьи им, скорее всего, будет предъявлено обвинение?

— На основании все той же 256-й статьи, но как за соучастие. А наказывается оно несерьезно. Поэтому увеличение тяжести 256-й статьи решило бы большинство проблем в сфере выявления случаев незаконного оборота биоресурсов, то есть сотрудники МВД получили бы больше возможностей выявлять факты нарушения законодательства, а скупщики браконьерской рыбы подвергались бы более серьезному наказанию.

 

На Сахалине действует  целый рынок куплипродажи документов, по которым легализуют рыбу, пойманную браконьерами 042_rusrep_19-1.jpg Мария Лисицына
На Сахалине действует целый рынок куплипродажи документов, по которым легализуют рыбу, пойманную браконьерами
Мария Лисицына

Без полномочий

Как правило, сотрудники МВД чаще всего фиксируют уже совершенное преступление. Но есть и те, в чьи обязанности входит его пресечение в момент совершения, в идеале на ранних стадиях. Это государственная рыбоохрана. Правда, как выяснилось, «входит в обязанности» и «дает возможности» — далеко не одно и то же.

Отделения рыбоохраны есть в каждом районе Сахалина. Инспекторы обследуют реки, выявляют браконьеров, задерживают их. Если удается.

— У инспекторов рыбоохраны практически отсутствуют реальные права и полномочия производить задержания. Оружие нам не выдают. Полномочия не прописаны. Фактически все, что сделает инспектор рыбоохраны при задержании, можно истолковать как превышение должностных полномочий, — сетует Алексей (имя изменено), начальник отделения рыбоохраны в одном из районов Сахалина.

Обстановка его кабинета явно сохранилась с советских времен. Длинный стол, стулья — его ровесники, старые карты речной сети района.

— А что в законе сказано о ваших полномочиях?

— Конкретно — ничего. В законе написано: мы имеем право запрашивать документы у подозреваемых в браконьерстве. А если они не дают их, что мы можем предпринять? Не сказано. Мы также имеем право их задерживать. Но если они не захотят подчиняться, каким образом производить задержание? Не сказано. И любой суд повернет это так, как захочет.

— Но ведь в законе о полиции, например, все прописано очень четко.

— У них — да. Порядок применения физической силы, специальных средств — все определено. А у нас одни обязанности, прав практически нет. Но это еще не все! Вторая наша глобальная проблема — очень низкие зарплаты. Никто не идет работать, понимаете? Около десяти лет назад в районе было две группы инспекторов, по пять-шесть человек в каждой. А сейчас у меня в штате два человека. Два! А рек меньше не стало.

Ребята с оружием

Как ни странно, первыми меры по улучшению ситуации с охраной рек приняли не государственные органы, в ведении которых находится рыбоохрана, а рыбопромышленники. Правда, не все, а те, кто понимает: если не сохранить ресурс сегодня, завтра его не останется.

На северо-востоке Сахалина рыбопромышленники объединились в Ассоциацию устойчивого рыболовства для того, чтобы сообща охранять реки от браконьеров. Предложил идею и вовлек всех в ассоциацию Владимир Смирнов, директор рыбодобывающего предприятия «Плавник». Теперь большая часть компаний, выставляющих невода на этом участке побережья, нанимает охрану — бригады крепких, бывалых ребят, у которых есть и право на ношение оружия, и право на задержание.

— Поначалу все боялись участвовать в охране. Опасались последствий со стороны контролирующих органов, да и браконьеры угрожали. Потом потихоньку подтянулись, — вспоминает Владимир.

— У вас нетипичный взгляд на проблему. Обычно все хотят прибыль побольше, а как там с рекой — неважно.

— Надо думать о том, что будет завтра. Но сейчас преобладающий подход и правда другой — бери последнее, хватай, пока есть… Рвачество. Такие настроения самые опасные, их очень сложно преодолеть.

— И что, прямо все компании участвуют?

— Не все, конечно. Многие то скидываются, то не скидываются. Ну и пусть! Всегда будут те, кто не участвует. Мы все равно должны биться за каждую речку.

— Так уж за целую речку? Сколько там браконьер поймает за раз…

— Не скажите! У нас реку Мелкую, например, полностью вырезали за два дня. Заехали шесть бригад, перегородили сетями от берега до берега и вытащили из реки 300 тонн. Вот такие масштабы, а вы говорите.

Экономика

И только администрация области далека от всех этих страстей.

— Отрасль этого не заметит, — убеждает меня исполняющий обязанности руководителя агентства по рыболовству Сахалинской области Сергей Ом. — Суммарно область ловит около 650–700 тысяч тонн водных биоресурсов, и горбуша в них занимает только 100 тысяч тонн. Да, возможно, ситуация серьезная, но не катастрофичная.

— А как же компании, для которых горбуша — основной ресурс?

— Конечно, для предприятий это будет серьезным испытанием. Но тем, кто кроме горбуши добывает другие виды рыб, будет полегче. А тем, кто зациклил бизнес только на горбуше, — посложнее. Это рыночная экономика, ничего не поделаешь.

В администрации считают, что все это проблемы бизнеса, а островной экономике исчезновение горбуши урона не нанесет.

У партнеров

    Реклама