Россия без страха и упрека

30 января 2006, 00:00
  Сибирь

Социальный портрет современного российского общества можно написать в светлых тонах. Люди стали жить лучше, хотя открывшиеся возможности и свободы для них менее ценны, чем рост личного достатка

О настроениях и ожиданиях современных россиян в интервью «Эксперту-Сибирь» рассказал один из наиболее авторитетных отечественных социологов, доктор философских наук, экс-глава Всероссийского центра изучения общественного мнения, а ныне руководитель Аналитического центра «Левада-Центр» Юрий Левада.

— Юрий Александрович, судя по данным ваших исследований, основные ценности россиян за последнее десятилетие практически не изменились. Неужели менталитет людей остался прежним?

— Для разных эпох и стран характерны свои ценности. Мониторинг ценностей россиян мы ведем с 1989 года и можем отметить, что на протяжении десятилетия стабильными они не оставались. Люди стали жить немножко иначе, изменились их привычки, ожидания. Мы пережили угрозу большой безработицы. Люди стали больше получать и лучше жить, особенно это заметно в последние несколько лет. Подросло новое поколение, которое не знает прошлой жизни. Поэтому и система ценностей несколько модифицировалась. Выяснилось, впрочем, что «ломается» она гораздо медленнее, чем мы думали. Мы полагали, что люди будут рады возможности более свободно жить, работать, общаться, ездить по свету, выражать свое мнение и узнавать чужое. Оказалось, что сейчас их гораздо больше интересует возможность жить более обеспеченной, а не разноплановой жизнью.

— Насколько для российского человека важна свобода, например свобода действий, слова?

— К некоторой доле свободы жители России давно привыкли и с удовольствием пользуются ею, но она очень скромная. Из всех обрушившихся на них после распада СССР свобод они замечают только пассивную — возможность смотреть разные телевизионные передачи, пользоваться разнообразными способами развлечения, проведения досуга. Поэтому, скажем, программы с политическими дискуссиями давно исчезли с экранов.

— А что вы можете сказать о таком инструменте реализации свобод, как референдум?

— Референдумы у нас не прижились. Те из них, которые прошли, не произвели большого впечатления на людей. Первый референдум — о сохранении обновленного СССР — провели в апреле 1991 года. Что из этого получилось, всем известно. Потом весной 1993-го состоялся референдум об отношении к президенту Борису Ельцину и Верховному Совету — и вновь со скверными результатами. Наконец, в конце 1993 года мы утверждали Конституцию Российской Федерации. Люди не обратили на этот референдум особого внимания, поскольку происходило все после смутных событий и к тому же одновременно с выборами в Государственную Думу.

Сейчас, после принятия изменений в законах, общероссийские референдумы фактически отменены: официально их проведение требует огромных материальных затрат и согласия Центрального избирательного комитета. Я думаю, ничего ужасного не произошло, так как россияне пока не готовы к такому способу волеизъявления.

— Каковы теперь социальные настроения россиян?

— Поскольку уровень жизни немного улучшился, большие тревоги отступили, то и настроения приподнялись. Беспокойство по поводу монетизации льгот, которое захватило народ в начале прошлого года, почти улеглось. У льготников уже нет сил протестовать: отчасти они привыкли, отчасти обрадовались тому, что им заплатили больше их первоначальных ожиданий.

— Как вы считаете, появятся ли на фоне общего благополучия угрозы нарушения социального порядка? Что может стать катализатором социальных волнений? Например, запрет праворульных иномарок или увеличение пошлин на них?

— Автовладельцы — гораздо более узкий сегмент людей по сравнению с теми, кто получал социальные льготы в натуральном выражении и кого коснулась монетизация. Поэтому изменение условий ввоза в страну иномарок масштабных протестов точно не вызовет. На мой взгляд, самая острая сейчас проблема, которая угрожает общественному порядку, — реформирование жилищно-коммунального хозяйства. Все задаются вопросом: заставят ли политики людей вносить стопроцентную плату за квартиру или нет? Наиболее вероятный исход этих перипетий, как мне кажется, — власти отсрочат свое требование. Надеюсь, они создадут какой-нибудь смягчающий механизм. Такой внезапности, как со льготами, точно не будет, иначе возникнет очень большое недовольство. Люди в России достаточно послушные, но у терпимости есть предел.

— Могут ли взаимоотношения коренных жителей с мигрантами развиваться по французскому сценарию?

— Миграция, как легальная, так и нелегальная, для России проблема серьезная. Особенно конфликтная ситуация складывается в Москве, а также в Сибири из-за ее соседства с Азией и сокращения численности коренных жителей. Европа мучается с этой проблемой уже давно, там столкнулись с массовой миграцией после деколонизации 1960-х годов. Французские социологи шутили: «Мы ушли из колоний, а колонии пришли к нам». Тем более что жителям слаборазвитых стран, чтобы попасть на континент, нужно всего лишь переплыть Средиземное море. И бедная северная Африка идет в Европу и желает, чтобы признали ее права.

Одно радует: организованные возмущения переселенцев не начинаются сразу. Первое поколение мигрантов никогда не будет протестовать: они приезжают в страхе перед голодом и нищетой, с готовностью берутся за любую работу. Они элементарно хотят выжить и не очень интересуются своими правами. Второе и третье поколения приезжих, дети и внуки первых, уже не воспринимают себя как жалких просителей в чужой стране. Эта закономерность известна из социальной антропологии: первые готовы жить в чулане и чистить ботинки, вторые хотят переехать в рабочее общежитие и уже крутить гайки, третьи — еще чего-то, а четвертые — получают Нобелевскую премию. Принимая во внимание, что мигранты обычно люди достаточно энергичные и выносливые, можно сделать вывод, что в развитых странах последние поколения уже, как правило, принадлежат к категории «хозяев жизни». Они редко сталкиваются с дискриминацией своих прав, но когда это случается, готовы к борьбе. Во Франции стали бунтовать именно мигранты второго и третьего поколения, которые уже отчасти адаптировались к новым условиям жизни, но они не чувствуют себя там своими и их не принимает французское общество.

В России пока есть только «зародыш» протестов. Но я думаю, что представители власти уже на этом этапе должны предпринять превентивные меры, сделать миграцию цивилизованной.

— Давайте поговорим о правах. Согласно вашим исследованиям, самые важные для россиян права — социальные. Почему они оказались на первом месте: из-за высокой доли малоимущих слоев населения или же вследствие политики патернализма советского государства?

— Смотреть на иерархию прав надо проще. Право на жилье, медицинское обслуживание — одно дело, а право свободного передвижения — другое. О свободе слова можно говорить или не говорить, а о том, будет ли обеспечен кусок хлеба для вас и ваших детей, нельзя не волноваться. Люди отмечают то, что у них болит: бесплатное образование, медицинская помощь, достойное обеспечение в старости. В России социальные права находятся в фокусе общественного внимания, потому что государство их не гарантирует. Нельзя сказать, что у граждан СССР имелось намного больше прав. Просто советские люди привыкали обходиться малым. Они получали крайние низкие пенсии, но об этом не принято было говорить. Страдал квартирный вопрос, жили в коммуналках. Сейчас люди мыслят по-другому. Молодежь хочет иметь квартиру, а не комнату у родителей, которая раньше являлась пределом мечтаний.

В России социальные права находятся в фокусе общественного внимания, потому что государство их не гарантирует

Конечно, какие-то минимальные права гарантировались. Например, раньше были бедные, но стабильные системы образования, здравоохранения. Сейчас из-за бюджетного недофинансирования они практически разрушены. В глазах россиян эти системы выглядят особенно ущербно еще и потому, что им есть с чем сравнивать. Как восстановить нормальное функционирование этих институтов, пока никто не знает. Все, что предлагают государственные ведомства, слишком «несъедобное».

— Россияне высоко ценят гарантии защиты частной собственности, в то же время многие из них ратуют за отъем собственности у олигархов. Это что — парадокс общественного сознания?

— Люди рассуждают, руководствуясь примитивной логикой: если у меня корову украли — это плохо, а если я — это ж хорошо, она же моя будет! Люди привыкли к частной собственности, главная из которых — жилье, у большинства приватизированное. Конечно, они дорожат им. Мы специально проводили опросы, спрашивали у людей: если отберут собственность у олигархов, то кому она достанется? Большинство опрошенных отвечали, что это добро достанется другим богатым злодеям, либо его украдут бюрократы, но людям уж точно ничего не перепадет и на пользу государства не пойдет. И вроде обыватели понимают, что они к переделу будут непричастны, но проглядывает у них такая первобытная подлость. Эти установки изживаемы, но для этого требуется немало времени.

— Право на жизнь стоит не первым в списке главных ценностей россиян. Можно предположить, что оно им гарантируется и поэтому волнений не вызывает. Как это согласуется со статистикой о низком доверии к правоохранительным органам?

— Видите ли, это несколько туманная формулировка: «право на жизнь». О многих ограничениях этого права человек мало размышляет в повседневной жизни. Это ведь не то же самое, что каждый получает право родиться и жить. Возможность дышать воздухом никого не беспокоит, пока его хватает. Так и право на жизнь — его нужно понимать шире, включать сюда борьбу с болезнями, уменьшение смертности, более цивилизованные формы регулирования рождаемости, эвтаназию наконец. Приведу немного печальной статистики: Россия по уровню детской смертности находится сегодня на уровне африканских или латиноамериканских стран, но не европейских точно; уровень насильственных преступлений у нас выше, чем чуть ли не во всем мире. Вопрос смертной казни тоже относится к «жизненным правам», но пока он не решен.

Пока защита жизнедеятельности граждан и их прав находится в аномальном состоянии, наше общество будет топтаться на месте

А низкий уровень доверия к правоохранительным органам меня не удивляет. Чего можно ожидать, если сам министр внутренних дел Рашид Нургалиев дает уничижающую оценку своей системе, говорит, что она коррумпирована? Его заслуга, конечно, в том, что он это признал, но ведь надо и меры какие-то принимать. Понятно, что пока защита жизнедеятельности граждан и их прав находится в аномальном состоянии, наше общество будет топтаться на месте.

— Кому же тогда россияне верят? Согласно данным ваших исследований, из социальных институтов наибольшее доверие вызывают президент и церковь. Получается, что в России, как и раньше, два идеала — «царь и Бог»?

— Получается, что так. Институт президентства и институт церкви — хранители национальных символов. Они максимально отстранены от обыденной жизни людей. Раньше говорили «до Бога высоко, до царя далеко», и сейчас эта пословица справедлива. Именно потому, что это своего рода высшие, сакральные сферы, люди надеются на них, ищут утешения. Нельзя сказать, что ожидания продуктивно реализуются. Но человек так устроен, что ему надо на кого-то надеяться.

Хотя вообще-то у нас не очень религиозное общество. Истинно верующих людей, которые соблюдают предписанные церковные обряды, в советское время было около 10% и сейчас осталось примерно столько же. Между тем верующими в Бога себя считают многие. Но меняет ли это их жизнь? Скорее нет. От того, что люди объявили себя верующими, наше общество не стало ни добрее, ни мягче. По крайней мере, заповеди, прописанные в Библии, мало кто соблюдает.

— При высоком доверии к президенту уровень доверия к правительственным структурам у нас традиционно низок. Почему глава государства стоит особняком, как ему удается сохранять свой «тефлоновый» рейтинг?

— У предыдущего президента такого свойства не было. Бориса Ельцина недолго любили, с 1994 года в нем разочаровались, позже он стал носителем отрицательных качеств. В это же время правительство, Виктор Черномырдин в частности, оценивались россиянами более высоко. Сейчас система оценивания встала с ног на голову и работает обратный принцип: все благоприятные изменения, типа роста зарплат, приписываются президенту, а все безобразия, вроде роста цен, — правительству. Демонстрируют это и цифры статистики: в ноябре 2005 года действия президента одобряло 76% россиян, а правительства — только 30% против 50% недовольных его работой. Можно сказать, что в предыдущие годы механизм разделения ответственности между органами власти еще не был освоен. Стиль нынешнего президента очень решительный, и это гипнотизирует людей. При этом публика не обращает внимания на то, что это президент назначает правительство и меняет его состав так, как хочет.

— Почему правительство, а не президента удобно винить за все наши беды? Потому что мы сами в ответе за избрание последнего?

— Наверное, не поэтому, ведь президента потому и избирают, что заранее надеются на него. Главное достоинство нынешнего президента — у него нет альтернативы. Ни влиятельных противников, ни союзников или опоры, которые бы с ним сравнились. Министры — малозначимые фигуры в глазах народа.

Геннадий Зюганов, возглавляющий коммунистическую партию, тоже не тянет на эту роль. Он человек, потерявший активность, не очень привлекательный даже для сторонников своего лагеря. И его молодая поросль тоже не может претендовать на роль оппозиции.

— А как же «красный пояс» России, электорат которого традиционно симпатизирует компартии?

— Да, политические предпочтения россиян неоднородны, некоторые регионы сильно выделяются на общем фоне. Раньше южнее Москвы располагался так называемый «красный пояс»: Курская, Воронежская, Орловская, Тульская области. Эти территории всегда находились под сильным влиянием компартии. Сейчас «красные» настроения сами собой поутихли, отчасти в связи с разрешением насущных экономических проблем, отчасти из-за недальновидности партии, которая не сумела этим воспользоваться, отчасти из-за околовыборных перетасовок — там меняли губернаторов. Маршей голодных, которые происходили около восьми лет назад, когда старушки барабанили по пустым кастрюлям, сейчас нет. Кастрюлю есть чем наполнить, может и не наилучшим образом, но совсем пустые тарелки — это фантазия. Так «красный пояс» сам собой и «рассеялся».

— Россияне стали жить и чувствовать себя иначе. Скучают ли они по советскому прошлому?

— То, что сейчас происходит, можно назвать примирением с советским прошлым. 10–15 лет назад господствующий вектор идеологии был направлен на разрыв с ним. Теперь у нас новая страна, в которой живут новые люди. Интересно, что сейчас многие молодые люди считают, что раньше жилось лучше. Причем даже те, которые эти времена не застали: им нечего вспомнить, но есть что придумать и поностальгировать. Ужасов-то молодежь не видела, дефицит для них — как сказки про серого волка. Да и пожилые люди ориентируются большей частью на фантазии: считают, что мы были самой сильной державой, жили богато, и власть заботилась о нас. Нам объясняли, что живем лучше, а окошко-то было занавешено. С этой тоской по советскому прошлому заигрывают политики, активно используют «красную» символику, в том числе и гимн. Наверное, чтобы двигаться вперед, нужно научиться не оглядываться на прошлое, а понимать его.