История не повторяется

Не стреляйте в прошлое из пистолета, иначе будущее может выстрелить в ответ из пушки, призывал поэт Расул Гамзатов. Сегодня общественное мнение россиян по отношению к своему советскому прошлому стало гораздо более терпимым

Фильм Николая Сванидзе «Борис Ельцин. Первый президент», показанный по телеканалу «Россия» в начале февраля, как раз к юбилею Бориса Ельцина, вызвал в обществе неоднозначную реакцию. То ли это апология периода шального правления, подпитанная эмоциональной «картинкой» непростой политической карьеры и телевизионной исповедью, то ли реверанс к его семидесятипятилетию, то ли все вместе взятое.

Впрочем, таким же неоднозначным является общественное мнение в отношении первого президента. Одни считают, что, перекроив страну и власть, он сделал Россию свободной. Другие довольно сильно разочаровались в нем, а заодно и в идеалах демократического устройства государства.

Напомним, что не так давно «Эксперт-Сибирь» публиковал интервью с Юрием Левадой, руководителем социологического центра «Левада-Центр» (см. «Эксперт-Сибирь» № 4 (101) за 30 января — 5 февраля 2006 г., «Россия без страха и упрека»). Ученый считает, что сегодня материальный фактор для россиян гораздо важнее тех свобод и прав, которые они получили за последние 15 лет, начиная с президентства Ельцина. Но какую роль сыграл в этом менталитет советского человека, советского общества? Каким это общество представлялось социологам перед перестройкой и в ее период? На эту тему мы беседуем с известным российским социологом, академиком РАН Татьяной Заславской.

— Татьяна Ивановна, существовал ли для России иной сценарий развития в постперестроечный период?

— Я думаю, что по большому счету другого результата достигнуть Россия не могла. Распад Союза сам по себе был предопределен всем тем, что происходило в советское время. Точку бифуркации Россия (еще в составе СССР) прошла в 1964 году, когда группа членов Политбюро отстранила Хрущева от руководства страной. Хрущев понимал бесперспективность сложившейся ситуации — всевластия партийной номенклатуры — и пытался разрушить эту систему. На октябрьском пленуме ЦК КПСС 1964 года предполагалось принять основы новой Конституции СССР, над которой уже долгое время работала комиссия крупных специалистов. По мнению одного из них, виднейшего историка Виктора Данилова, готовившаяся Конституция была гораздо более демократичной, чем Конституция 1993 года. Но номенклатура сорвала ее вынесение на Пленум, а значит и на обсуждение народом. К тому же Хрущев своими реформами восстановил против себя очень многих. Его сторонники и в Политбюро, и в ЦК КПСС были уже в меньшинстве, и их попросту «задушили». А к 1980-м годам сломить брежневскую номенклатуру стало уже невозможно. За 20 лет она очень сильно укрепила свою власть над обществом. Серьезных оппозиционных сил, способных противостоять ее власти, в стране не было. Плановая экономика все больше хромала, по существу, дышала на ладан. Планы все очевиднее превращались в фикцию. Единственным выходом был перевод экономики на рыночные рельсы. Между тем переход к свободному рынку неизбежно предполагал раздел государственной собственности между множеством частных владельцев. Управлявшая обществом номенклатура, опираясь на комсомольскую элиту, региональных руководителей, директорский корпус и другие привилегированные группы, сумела организовать переход к демократии и рынку таким образом, что власть и собственность соединились в руках этих групп. Конечно, в современную российскую элиту вошли и некоторые другие группы, особенно за счет поколенческих сдвигов. Но в целом она сложилась прежде всего из советской номенклатуры.

Что же касается современного состояния нашего общества, то оно вряд ли могло быть иным. Ведь нынешняя ситуация возникла в результате борьбы крупных социальных сил, обладавших неодинаковой мощью. От их соотношения все и зависело. Конечно, могли реализоваться разные пути. Но в конце концов мы пришли к той ситуации, которая изначально была заложена в расстановке социальных сил. Социологи знали, что примерно думают массы, чего они хотят. Требований политической демократии со стороны массовых групп населения (крестьян, рабочих, инженеров, учителей) не было. Люди были заинтересованы в первую очередь в расширении своих социально-экономических прав, в улучшении жизни.

— Получается, что самыми важными для большинства людей были материальные ценности?

— Говорить о структуре ценностей имеет смысл только применительно к относительно целостным, гомогенным группам людей, потому что они очень сильно различаются у разных слоев. Если взять рабочих, колхозников или низших служащих — безусловно, для них самым важным было материальное благополучие. Ценности интеллигенции были шире, и материальный интерес у многих ее представителей стоял не на первом месте.

— А готовы ли были советские люди конца 1980-х годов бороться за идею, за расширение демократических прав, слом существующего строя, переход к рынку?

— Я так не думаю! Пятисоттысячные митинги весной 1989 года проходили только в Москве. Некоторая часть московской интеллигенции действительно была воодушевлена идеями демократической перестройки, правового государства и общества... В меньшей степени, кстати, идеями рыночной экономики. Ведь основная масса населения представляла себе рынок, скорее, как большой наполненный товарами базар, нежели как базовый экономический институт общества. Люди жили своей повседневной жизнью, знали, что на Западе живут лучше, потому что там не «план», а «рынок», и хотели жить так же.

Период социальной трансформации российского общества закончился на переломе XX–XXI веков

Не могу согласиться и с тем, что в 1989–1991 годах Россия пережила революцию. Этот вопрос пока остается дискуссионным. Группа ученых — Егор Гайдар, Владимир Мау и другие — утверждают, что на переломе 1980–1990-х годов в России случилась демократическая революция. Я же полагаю, что за последние 15 лет произошла очень глубокая, качественная трансформация нашего общества. Но она не носила революционного характера, потому что и власть, и право распоряжения собственностью остались у той же части общества, что и в СССР.

Ведь что значит революция? Поднялась огромная масса людей, недовольная своим ущемленным положением, сбросила старую власть и установила новую. В большинстве стран Восточной Европы именно так и происходило, потому что население этих стран жило в «советском лагере» всего 40 лет. Там оставалось еще много людей, воспитанных в демократических государствах и передавших демократические ценности следующим поколениям. Поэтому перемены воспринимались там как выход их тупика. В России же ситуация другая — мы никогда не жили при демократии.

— Какие же установки преобладали в советском обществе?

— Советские люди воспитывались на трудовых ценностях. Начиная с детского возраста мы получали Почетные грамоты за отличную учебу, потом награды «за трудовые победы». Но общее разложение общества не могло не затронуть систему ценностей. В последние годы перед перестройкой наиболее популярной была установка: «Где бы ни работать, лишь бы не работать». И еще призыв «Не высовывайся!» — знаете, в трамваях раньше висела такая табличка. Это был лозунг всеобщего отчуждения, своего рода антикарьеры. Никто не хотел браться за управление отделом, цехом, лабораторией, чем-то, за что надо отвечать. Везде господствовали индивидуализм и девальвация общественных ценностей. Еще один важный момент — невысокая требовательность к условиям жизни, поскольку другие жили так же плохо.

— А какие из этих установок поменялись быстрее всего в период социальной трансформации?

— Прежде всего разделим два разных процесса. Первый — изменение личности человека советской эпохи под влиянием трансформации общества. Второй — естественная смена поколений. Сейчас около четверти дееспособной части общества составляют люди, вступившие во взрослую жизнь в новых условиях, в условиях рынка. Естественно, их установки сильно отличаются от типично советских. Они больше полагаются на собственные силы и, как правило, не ждут помощи от государства. Они придают значительно большую цену деньгам и богатству и, соответственно, меньшую — моральному поощрению и моральному удовлетворению сделанным. Для многих характерно стремление взять от жизни все, что она может предоставить, в каком-то смысле торопиться жить. Ради этого они готовы интенсивно работать, повышать свое образование, квалификацию. В новых поколениях формируется примерно тот тип самостоятельного и деятельного человека, о котором мы в свое время мечтали. Платой за его формирование являются, во-первых, деградация общественной и личной морали, а во-вторых, коррозия правового поля, принципиальное расхождение формально установленных и фактически реализуемых неформальных норм поведения.

Советское общество, конечно, было неправовым. Но одним из лозунгов перестройки было создание правового государства и правового общества. К сожалению, не вышло. Мы не только не продвинулись в этом отношении, но и сильно откатились назад. А ведь общество, в котором не действует право, — это все равно что дом из соломы. Оно не выдерживает серьезных нагрузок, не может решать никаких сложных задач. Если каждый думает лишь о своей выгоде и при этом не доверяет другому, вместе они ничего не сделают. Те из россиян, которые социализировались в советских условиях, в целом менялись в ту же сторону, только значительно медленнее и слабее. Чем старше поколение, тем более «советской» остается его нравственность, но тем быстрее оно и уходит.

— Современное российское общество иногда обвиняют в бездуховности. Стоит ли говорить о том, что после перестройки произошла инфляция ценностей?

— Я думаю, что правильнее вести речь не об инфляции, а об изменении структуры ценностей. Одни ценности, например доблестный бескорыстный труд «на пользу Родины», действительно подверглись инфляции. Другие, как восходящая карьера, высокое должностное положение, высокий заработок, яркий досуг, напротив, вышли на первый план. Обобщая, можно заметить, что девальвировались преимущественно коллективные ценности, а поднялись в цене — индивидуальные. Собственно, либеральные реформаторы к этому и стремились.

— В принципе процесс трансформации обратим. Могло бы наше общество вернуться к тому, от чего ушло? Ведь ностальгия по прошлому есть у многих россиян…

— Не могу согласиться с тем, что процесс трансформации обратим. Ведь трансформация — это не просто развитие, а качественное изменение природы объекта. Изменение самих механизмов развития делает возврат к прошлому невозможным. Личинка может превратиться в гусеницу, из гусеницы появляется бабочка, но из бабочки гусеница уже не получится. Новая трансформация нашего общества возможна, но, во-первых, это не может быть возвращением к советской системе. Этого сегодня не хочет почти никто. А во-вторых, для нового качественного скачка общество должно накопить новые силы, вырастить новые поколения граждан. Ныне живущие поколения слишком устали от пережитого и больше всего стремятся к стабильности. Что касается ностальгии, то ее, конечно, испытывают многие люди, особенно пожилые. Но ностальгия — удел слабых, она никогда и нигде не являлась побуждением к решительным действиям. Негодование, возмущение — да! Но ностальгия, конечно, нет!

— Период социальной трансформации, о котором вы многократно писали, для России закончился?

— Да, я думаю, что этот период закончился, и это более или менее общее мнение. Конечно, нельзя сказать, что трансформационный процесс закончился, к примеру, 5 января 2005 года. Но в целом это произошло на переломе XX–XXI веков, на некоем переломе тысячелетий. В России сложилась новая политическая система, более близкая к западным образцам, чем советская. Владимир Путин сейчас ее достраивает, доводит до логического конца. Распределена наиболее эффективная собственность. Социальная дифференциация общества резко усилилась. Стратификация общества растянулась как гармошка: соотношение между доходами верхней и нижней четверти населения в СССР составляло 2,3 раза. Сегодня (без учета теневых доходов) статистики оценивают его в 8 раз, а вместе с теневыми доходами — в 13–14 раз.

— Вы определяли советского человека как испытывающего тотальное отчуждение. Проявлялось ли оно в культурном пространстве?

— Отчуждение — скорее философское, чем социологическое понятие. Конечно, большинство советских людей были отчуждены от собственности, от власти. Но это еще не тотальное отчуждение. Остаются труд, семья, культурные ценности, любовь и дружба, да мало ли что.

— Изменилось ли ваше представление о советском человеке по сравнению с тем, каким вы его характеризовали 15–20 лет назад?

— Полагаю, что в основном моя оценка не изменилась. А с чего бы ей меняться?