Игра как форма жизни

«ЧерноеНЕБОбелое» — единственный театр в мире, который не провел ни одной репетиции на собственной сцене. Более того, у него нет репертуара в привычном смысле этого слова, а в труппе всего два актера

Этот театр всегда в дороге. У себя на родине — в Москве — он не играет спектаклей, зато они хорошо знакомы зрителям Лондона, Мехико, Джакарты… Дмитрий Арюпин собирает актерские импровизации, сценографию и свет воедино, сложным образом конструируя из них спектакли, при этом режиссером он себя называть отказывается, поскольку считает режиссуру устаревшим ремеслом. Сейчас, впервые за несколько лет, театр решил показать свои спектакли в двух городах России — Москве и Новосибирске.

— Дмитрий, вы занимались математикой, защитили кандидатскую диссертацию, а потом бросили все и стали самодеятельным актером. Теперь спектакли вашего театра известны во всем мире. Что для вас театр — искусство или форма жизни?

— Театр — это просто чума, болезнь, проклятие. Он был всегда, как математика, его никто не придумывал. Но если в развитии математики есть какая-то преемственность, то в театре каждый раз все начинается с нуля. Каждый режиссер, каждый актер, приходя в театр, начинает все сначала. Нет ничего, на что он может опереться в своем поиске.

— Ваши спектакли называли перфомансами, произведениями театра жестокости. А как бы вы их назвали?

— Есть такое определение подобного жанра: physical theatre — физический театр. Но жанр — это понятие, пригодное для описания только серийного театра, а для авторского оно не подходит. Любой большой артист уже сам по себе представляет жанр. Уверен, хорошие театры не могут быть близки, в них слишком много самобытности. Я лично люблю театр «АХЕ», особенно спектакль «Пух и прах». Но они очень далеки от нас. Отчасти это связано с тем, что они художники, поэтому двигаться совсем не умеют. А наш театр опирается прежде всего на движение.

— Ваш пресс-релиз утверждает, что «ЧерноеНЕБОбелое» — это наиболее адекватное воплощение театра жестокости Антонена Арто. Что это для вас значит, ведь вы сами не верите в преемственность в театре?

— Арто не поставил ни одного спектакля, потому что, подозреваю, он был плохим режиссером. И никакой системы он не создал. Но при этом он видел театр исключительно ясно. Мне кажется, я представляю картину театра, которая была у него в голове и воплотить которую он никак не мог. Наши спектакли очень похожи на мечту Арто о театре.

— А Станиславский, по-вашему, был хорошим режиссером?

— Уверен, что да. Судя по всему, он ставил замечательные спектакли. Станиславский был настоящим режиссером, все время проводил в театре. И не только на сцене, но и в мастерских. В отличие от многих современных режиссеров он прекрасно понимал, как устроен современный ему театр, какими средствами он располагает.

— Афишы вашего театра можно увидеть в Париже, Лондоне и даже Джакарте. Почему вы не показываете свои спектакли в России?

— Помещения у нас нет, мы бродячий театр, играем спектакли там, куда нас зовут. Последний свой спектакль в России мы сыграли в Самаре 4 года назад. Нас пригласил какой-то энтузиаст — увидел где-то наше представление и загорелся идеей показать его в своем городе. Наш театр высокотехнологичен, и в этом, наверное, сложность. Чтобы показать спектакль, нам требуется достаточно большой бюджет. Сложная сценография, свет и звук — это необходимые условия существования нашего театра. Например, в «Астрономии для насекомых» у нас 10 восьмиметровых стеклянных колон, большие раздвижные двери. И все это работает.

— Вы посещаете отечественные театры?

— Признаться, очень редко. Из московских спектаклей, которые я видел, самый лучший, пожалуй, «Номер в гостинице города N» Валерия Фокина. Это спектакль на все времена. И, несмотря на то, что это совершенно другой род театрального представления и к нашему театру отношения не имеет, я его очень ценю. Все хорошие произведения искусства близки друг другу именно своим качеством. Точно также все хорошие люди близки друг другу тем, что они хорошие. Хотя при этом они остаются очень разными — настолько, что часто друг друга не воспринимают как хороших людей.

Был еще один спектакль, который поразил меня в свое время. Его поставил режиссер из Петербурга Андрей Могучий по повести Саши Соколова «Школа для дураков». Это была первая версия спектакля. Он меня настолько потряс, что потом я даже не ходил на другие спектакли фестиваля, боялся испортить ощущение. Вообще «Школа для дураков» — для меня очень важная книга. У меня есть спектакль, который с ней очень связан, — «Здесь был СССР».

— Как вы отличаете хороший спектакль от плохого?

— Во всех хороших спектаклях отсутствует идея так же, как она отсутствует во мне или в вас. Ну какая может быть в человеке идея! Ведь идея жить не может, это вещь мертвая. Идею можно записать, живое же записать невозможно. И поэтому если в спектакле что-то живет, то спектакль устроен правильно и выполняет свою роль.

Когда я начинаю работать над спектаклем, я не знаю, что это будет, о чем и как

— На афишах автор спектаклей театра «ЧерноеНЕБОбелое» — некто Доктор Да. Кто это такой и какое он имеет к вам отношение?

— Многие думают, что Доктор Да — мой псевдоним. На самом деле это мистификация, виртуальная личность, которую я придумал в 1980-х. Однажды мне нужно было написать статью о нашем театре, критики в то время о нас еще не писали. Статья называлась «Московская функция Доктора Да». Мне хотелось создать виртуальную личность и поставить ее во главу угла, как верховную инстанцию мудрости, какой был, например, Пифагор у пифагорейцев. Кроме этого, существование Доктора Да мне очень удобно. Меня ужасно раздражает, как обычно составляются афиши. Пишут: спектакль по пьесе Шекспира (мелкими буквами), режиссер Иванов (большими буквами). Поэтому свое имя я на афишах указывать не хочу. И вообще я не режиссер. Если Роман Виктюк себя называет режиссером, то я называться режиссером не хочу. Каким-нибудь другим словом стоит все это назвать.

— Если вы не занимаетесь режиссурой, то чем вы занимаетесь в своем театре?

— Режиссер — это не профессия, этому невозможно научиться. Товарищ Сталин сказал в свое время: учите инженеров человеческих душ! Так их и учат до сих пор, но ничему научить не могут. Когда я начинаю работать над спектаклем, я не знаю, что это будет, о чем и как. Вместе с актерами мы предлагаем зрителям свои истории, а они реагируют на это своими историями, которые произошли с ними во сне или наяву. Во время спектакля всегда возникает удивительная связь между действием и зрителями. Например, в Индонезии мы играли «Игрушки Бертрана». Это был феноменальный успех. После окончания спектакля зрители подходили ко мне и рассказывали на ломаном английском о том, как то, что мы показали, связано с их жизнью. Для меня это было совершенно неожиданно, ведь наш спектакль совсем не благостный, он про смерть. То, что он понравился мексиканцам, меня, наоборот, не удивило. В Мексике смерть — любимая тема для шуток, там многое вокруг этого крутится.

— Когда вас спрашивают, как устроены ваши спектакли, вы называете их зеркалами. Почему вы выбираете этот классический образ для описания таких сложных современных художественных конструкций?

— Этот образ лучше всего описывает спектакль — этот черный ящик, объяснить который абсолютно невозможно. Вы смотрите в зеркало, видите свое отражение и говорите: это я. Хотя это не вы, а картинка. Но между вами и тем, что вы видите в зеркале, существует очень много связей, и это заставляет вас узнавать отражение. И каким бы ни было это отражение, зеркал может быть много, и они могут отражаться друг в друге, а конечная картинка может быть почти неузнаваемой и мутной — ты понимаешь, что где-то там, за всеми отражениями, есть что-то живое. Так и в спектакле, да и в любом произведении искусства. Если ты чувствуешь, что за ним есть жизнь, то признаешь его настоящим.

— Хоть вы и не называете себя режиссером, мечта режиссера у вас, наверное, есть. Какой спектакль вы хотели бы поставить?

— Оперу Вагнера. Это была бы опера-комикс. Представьте «Золото Рейна» в стиле американского комикса! Действие одновременно происходило бы на сцене и в виртуальном мире. К исполнителям я бы прикрепил датчики: они играют на сцене, а за их спинами вырастают огромные нарисованные персонажи, которые повторяют их движения.

— У театра «ЧерноеНЕБОбелое» уже несколько лет не появлялось новых спектаклей. Над каким проектом вы сейчас работаете?

— Мы собственно перестали быть театром, теперь мы называемся alien circus, что можно перевести как «цирк уродов». На автобусе, на котором мы ездим по миру, так и написано. Мне кажется, цирк — последнее искусство, которое останется после того, как все остальные исчезнут. Цирк очень брутален. В нем есть все, на чем держится наш мир. Джоэл-Питер Уиткин хорошо пишет о его основах — об уродстве и патологии. К Уиткину-художнику можно относиться по-разному, но пишет он удивительно точные вещи. Наш новый спектакль будет называться «Омега». Там есть удивительный номер. Марчелла Солтан играет дряхлого ангела, костлявого, немощного. Мы долго думали, какие у него должны быть крылья. Я придумал остов без перьев. Очень красиво сделали, но почему-то не работало. Пробовали и культи вместо крыльев — не то. Тогда Марчелла взяла простой кусок проволоки, как-то закрепила его за спиной. Вот тогда все встало на свои места. Мы показываем этот номер время от времени. Многие зрители говорят, что испытывают удивительное чувство — будто они сами становятся бестелесными существами и парят в пустоте.