Новый русский эпос

Москва, 23.10.2006
«Эксперт Сибирь» №39 (135)
«Эйфория» Ивана Вырыпаева — это новый тип художественного мышления, основанный на смешении живописи, драматургии и в меньшей степени кинематографа

XVI «Кинотавр» показал, что в российском кинематографе наметилась небезынтересная тенденция — участники так называемой новой драмы, ультрасовременные драматурги один за другим стали мигрировать из театра в большое кино. Впрочем, изначально казалось, что подобные перемещения будут носить статус эксперимента, возможно, в эстетическом отношении даже маргинального. Тем не менее Гран-при «Кинотавра» взял провокационный и ироничный фильм «Изображая жертву» театрального режиссера Кирилла Серебренникова (который сначала поставил спектакль по одноименной пьесе братьев Пресняковых), а специальный приз жюри достался кинокартине Ивана Вырыпаева «Эйфория», затем награжденной на 63-м Венецианском фестивале «Золотым львенком» (неофициальный приз молодежного жюри). И вряд ли интерес к творениям дебютантов с театральным прошлым можно списать лишь на стремительно растущую популярность новой драмы. Дело, скорее всего, в том, что современное кино, пытавшееся говорить то на языке трэша, то на языке гламура, то с запинками на великом и могучем голливудском, беспрестанно экспериментирует в поисках глотка свежего воздуха, пытаясь найти принципиально новый художественный язык.

Такого рода инъекцией новой эстетики для молодого российского кинематографа и стала «Эйфория» Ивана Вырыпаева — известного 32-летнего режиссера и драматурга, спектакли по пьесам которого поставлены в театрах 20 стран мира. В 2002 году он написал сценарий и сыграл главную роль в авангардном «Кислороде» — спектакле, который сегодня приближается к понятию культового и претендует чуть ли не на эстетический манифест новой драмы. Как ни парадоксально, но клубный «Кислород», пронизанный духом современной ночной жизни сумасшедшего мегаполиса, композиционно выстроенный на рэповых диалогах двух актеров, звучит далеким, но до боли знакомым эхом «Эйфории». И даже любовный треугольник, замыкавшийся на мальчике Саше, который все не мог разрешиться глобальным катарсисом и вздохнул полной грудью лишь тогда, когда, влюбившись в чужую жену, убил лопатой свою, и тот в несколько ином виде перекочевал в «Эйфорию», разве что герои поменялись ролями.

Где-то посреди степи, неподалеку от Дона жила одна хмурая девушка (Полина Агуреева) вместе с грозным мужем и маленькой дочкой. Однажды на сельской свадьбе она встречает молодого деревенского батрака (Максим Ушаков), который потом, не желая оставлять ее в покое, появляется в самые неожиданные моменты с вопросом: «Ну и че дальше будет? Ты ведь, короче, тоже на меня смотрела!». Впав в состояние болезненной эйфории от накатившего чувства дикой, почти животной любви, хмурая девушка уходит к батраку, а пьяный муж (Михаил Окунев) тем времени поджигает дом, берет бутылку водки и ружье, которое по-чеховски мелькает в кадре чуть ли не с самого начала фильма, и отправляется на берег Дона, откуда в несколько залпов расстреливает проплывающих мимо в лодке жену с любовником.

Сюжет тривиальный, почти фольклорный, и если бы фильм снимал кто-то другой, непременно получилась бы либо чернуха, либо порнуха, либо пошлая мелодрама. Но Вырыпаев замыслил сделать пронзительное и монументальное кинополотно, создать новый русский эпос, размеренный и величественный, как античная трагедия, именно трагедия — для кинематографа жанр раритетный. Весь фильм составлен из крупных планов картин природы Придонья с высоты птичьего полета — обширных пшеничных полей, тектонических разломов, реки (ей впору называться Летой, а не Доном) и красного марева, в котором над горизонтом палит апокалиптического вида солнечный диск. На этом пленэре иногда появляются герои, которые в перерывах между скрипично-аккордеонными душераздирающими раскатами звучащей нон-стоп музыки произносят скупые монологи, причем вовсе не гекзаметром, но так, что «содрогается сам Зевс-громовержец». Режиссер мыслит не идеями, а образами и символами, и потому нам становится сразу понятно, отчего так тревожно камера снимает ружье, похожую на свежесколоченный гроб лодку или белые одежды, которые через несколько минут пропитаются кровью.

Иван Вырыпаев в «Эйфории» создал принципиально новый художественный язык и новый тип художественного мышления, основанные на смешении живописи, драматургии и меньше всего кинематографа. Выверенные театральные мизансцены перемежаются с широкомасштабной природной статикой — то созерцательной, как в «Куклах» Такеши Китано, то мистической, как в «Возвращении» Андрея Звягинцева. Удивительно, но даже матерная и гнусная деревенская жизнедеятельность в духе создавшего «Жесть» Дениса Нейдмана (чего стоит только одна полуголая девица, сидящая на обочине и с задумчивым видом обмахивающаяся трусами, — на ближайшей же местной попойке она получит удар вилкой в грудь), вписывается в это эстетическое, эстетское пространство, нисколько его не деформируя. В рамках нового мифа Иван Вырыпаев творит параллельную действительность, еще более оглушительную и реальную, чем она есть на самом деле.

Новости партнеров

    «Эксперт Сибирь»
    №39 (135) 23 октября 2006
    Политика
    Содержание:
    Неожиданный демарш

    Конфликт спикера Законодательного Собрания Иркутской области с губернатором может перерасти в серьезную политическую конфронтацию в регионе

    Реклама