Луна и Шошо

Софья Гольдберг
17 сентября 2007, 00:00
  Сибирь

Алексей Федорченко привез в Новосибирск один из своих последних фильмов «Шошо», в котором волшебная стихия вторгается в будни жителей марийской деревни

Знаменитым на всю Россию и весь мир режиссер из Екатеринбурга Алексей Федорченко стал в 2005 году — после того, как его фантастический фильм «Первые на Луне» победил больше чем на десятке фестивалей, в числе которых был и венецианский. Стилизованный под черно-белую кинохронику, «Первые на Луне», рассказывающий историю о космическом эксперименте, который якобы еще в 1930-х годах провели в СССР, стал первым в российском кинематографе образцом жанра, который на Западе называют Mockumentary — «насмешка над документом». В этом году на десятилетие фестиваля «Встречи в Сибири» Федорченко привез свой новый фильм «Шошо»: в окутанной магическим реализмом истории о том, как в глухую марийскую деревню приходит весна, режиссер вновь стирает границу между реальностью и мистическим домыслом. Размышлениями о своих фильмах, а также о российском рынке документального кино Алексей Федорченко поделился с журналом «Эксперт-Сибирь».

— Ваш фильм «Шошо» вновь, как и «Первые на Луне», снят в промежуточном жанре, повисающим между документальным и игровым кино. Какая стихия вам все-таки ближе?

— В принципе, любая. Кроме этого, уже после «Шошо» по заказу правительства Москвы я сделал телевизионный сериал «Похищение воробья» для центральных каналов и совершенно игровой фильм «Железная дорога», а сейчас заканчиваю традиционную документальную картину. Просто каждый проект требует своего подхода. Изначально на фестиваль «Встречи в Сибири» собирались привезти «Железную дорогу», но картина еще не готова — я показывал пробную копию фильма на фестивале в Выборге, где фильм получил приз Гильдии кинокритиков и «Серебряную ладью». Сюжет примерно такой: директор школы и его друг шофер, чтобы оснастить школу компьютерами, сделать ремонт и построить спортплощадку, воруют музейный паровоз, вагон угля и по заброшенной ветке едут продавать этот уголь, выменивая его на разные вещи. А шофер параллельно борется с собой и со своей ревностью, так как от него ушла жена. Это фильм — своего рода анатомия ревности, и, в общем, про любовь.

— Вы как-то признались, что ваши ранние фильмы — «Давид» и «Дети Белой могилы» — образуют вместе с «Первыми на Луне» своего роду смысловую трилогию. Какая между ними связь?

— Первые два фильма документальные, третий — игровой. «Давид» рассказывает историю человека, который, попав под жуткий каток государственных машин СССР, фашистской Германии, Франции, Англии, Израиля, остался жив и сохранил человеколюбие, сохранил в конечном итоге себя. «Дети Белой могилы» — фильм о депортации народов — украинцев, поляков, корейцев, чеченцев — в Северный Казахстан: вновь та же государственная машина, под пресс которой попадали и перемалывались уже целые народы — кто-то исчезал, а кто-то находил свою новую родину и так же сохранял себя. Третий фильм я тоже хотел сделать документальным и рассказать историю о том, как государство относится к своим собственным детям, к своим героям. Даже отснял хороший материал, но увидел сценарий «Первых на Луне» и понял, что с ним эту тему можно лучше раскрыть.

— А в «Шошо» в этом случае вы вкладывали какую-то метафору?

— «Шошо» — это немного волшебная кинокартина и мой любимый фильм. Он игровой, но люди будут его смотреть как документальный, сначала многого не понимая, потому что он снят на марийском языке и идет без перевода. Надо просто погружаться в этот реально-волшебный мир, выдержанный в особой стилистике. В жизни героев картины присутствует волшебство, их мир населяют колдуны и гадатели, между ними живут боги. Это больше поэтическое кино. Сам я определяю жанр как документальную сказку. Кстати, это и есть экранизация сказки «Новые ботинки» Дениса Осокина.

— На ваш взгляд, в чем выигрывает и в чем проигрывает документальное кино, если в него проникает художественный домысел или целенаправленная эстетизация реальности?

— В этом случае документальное кино перестает быть таковым. Как только в фильм вторгается воля режиссера, он превращается в игровой. Поэтому-то хорошего, настоящего документального кино на самом деле очень мало.

— В России большие проблемы с рынком документального кино — его фактически нет. Как человек, знающий экономическую сторону производства, как вы думаете, в чем причина этого кризиса и как из него выйти?

— Я не уверен, что из этого кризиса возможно выйти, потому что документальное кино умирает во всем мире, его сейчас фактически нет — настоящий нон-фикшн заменило телевизионное документальное кино, которое существует в совсем другом формате и определяется иными темпами, ритмами и смыслами. Присутствовать на фестивале документального кино в Европе или Америке и смотреть те фильмы, которые там показывают, невозможно просто. Но западный зритель уже привык к такому варианту документального кино и смотрит его с удовольствием. Российская документалистика в мировом документальном кино сегодня осталась своего рода Несси. У нас государство еще как-то поддерживает таких режиссеров, чего нет больше нигде в мире. В других странах нон-фикшн финансируется частными компаниями и телевидением. В Европе кино покупает и заказывает телевидение, а у нас оно делает свои фильмы, которые даже нельзя назвать репортажными — в основном это топтание по трупам.

— Но наше документальное кино на европейских фестивалях получает множество призов, а художественным фильмам везет значительно меньше. Как вы считаете, с чем это связано?

— Просто-напросто у нас мало хорошего игрового кино. Как только научимся делать хорошие игровые фильмы, сразу начнем завоевывать призы.