Железный сон

Мария Роговая
22 октября 2007, 00:00
  Сибирь

Режиссер Андрей Звягинцев, спустя четыре года после безусловного мирового триумфа его первого фильма «Возвращение», лично приехал в Новосибирск, чтобы представить свою вторую картину «Изгнание» и ответить на вопросы зрителей

Вначале октября в кинотеатре «Победа» состоялась премьера второго фильма режиссера Андрея Звягинцева «Изгнание». Первая его картина 2003 года «Возвращение» получила в общей сложности 27 наград по всему миру. После головокружительного успеха выпускник Новосибирского театрального училища продолжил снимать кино на вечные темы, и очередная премия не заставила себя ждать. Картина «Изгнание» получила «Золотую пальмовую ветвь» за главную мужскую роль на 60-м кинофестивале в Каннах. Тяжелый мужественный взгляд красивого Константина Лавроненко (Алекс) как нельзя лучше сумел оправдать чаяния режиссера и удовлетворить критериям жюри. А в главной героине фильма Вере, роль которой исполнила женщина-ангел Мария Бонневи, знатоки мирового кинематографа обнаружат явное сходство с внешностью и манерой игры актрисы Лив Ульман — примы знаменитого режиссера Ингмара Бергмана. Необыкновенный талант, печальные глаза и волшебная улыбка актрисы делали фильмы шведского классика особенными, глубокими, такими, какими их видел сам режиссер. Андрей Звягинцев тоже сделал ставку на свою Лив. Чтобы снять в «Изгнании» Марию Бонневи в роли жены Алекса, он согласился подождать, пока она закончит работу в своем театральном проекте, и отложить выход картины на целый год, — настолько сильное впечатление произвела на него актриса. «В эпизоде, где главные герои должны поговорить о том, что им делать с чужим ребенком, требовалось особенное напряжение, — с восхищением вспоминает Андрей Звягинцев. — И в первом же дубле, когда Вера садится напротив мужа за стол, атмосфера вдруг настолько накалилась, что воздух стал почти твердым. Она бросилась в эту воду и полностью сделала сцену. И это несмотря на то, что она совершенно не знала русского языка, а текст ей пришлось заучивать наизусть, как китайскую грамоту».

Твердый от напряжения воздух и выразительное молчание главных героев режиссеру действительно удались на славу. Таких сцен было немало и в «Возвращении», после которого некоторые европейские критики стали сравнивать Звягинцева с Тарковским, но в первом фильме этот профессиональный режиссерский прием был полностью оправдан. Он заставлял зрителя пропустить через себя все эмоции и мысли, которые не были выплеснуты на него с экрана, но действительно заполняли все художественное пространство картины. Изгоняя из земного рая своих героев, Андрей Звягинцев почему-то сосредоточился на одной лишь символике, заменив сложные чувства и мысли живых людей изящными метафорическими сценами и все нарастающим напряжением, которое с каждой минутой фильма длиной в два с половиной часа зритель, измученный невнятностью происходящего, уже не способен объяснить или оправдать. Крепко сколоченный режиссером воздух «Изгнания» твердел на глазах, сковывая неопытного зрителя железным сном. Действие происходит где-то на белом свете, непонятно в каком году. Не привязанные ни к какой нации имена героев — Марк, Алекс, Роберт, Флора, Ева — выбраны, чтобы подчеркнуть универсальность общечеловеческих проблем, стереть границы времени, места и преподать ординарную, в общем-то, житейскую коллизию как вселенскую трагедию с библейским подтекстом. Вот дочь Ева не хочет подать маме яблоко, а вот дети собирают из пазлов сцену Благовещения в то время, когда маме делают аборт. Белокурая красавица-жена проводит дни со слезами на глазах и со смирением ягненка ждет своего приговора, — смерти или аборта, ей уже все равно. Впрочем, нет — все-таки лучше смерти. «Объясните, а почему Вера, мать двоих детей, кончает жизнь самоубийством, — спрашивают в зале. — Потому, что муж любит ее не так, как ей бы хотелось?». «Скажите, а почему герои фильма какие-то неживые?» — интересуется другая зрительница. Режиссер сдержанно улыбается и терпеливо объясняет, что сценарий писал не он, а классик литературы Уильям Сароян, и что кино — это не жизнь, а замысел, иллюзия, условность, сон, если угодно, движущаяся фотография.

В течение всего фильма перед зрителем предстает иллюзия неописуемых красот дождливых полей и нескончаемый поток очень удачных крупных и средних планов медленно движущихся фотографий с леденящими душу видами мрачного и сырого старинного дома. Туда приезжает красивая пара с двумя прелестными детьми, чтобы вдруг обнаружить, что жена беременна от любовника, а супруги совершенно чужие друг другу. В некоторых сценах появляются дети, которые, кажется, немного оживляют их каменные отношения. Надо сказать, что дети в «Изгнании» — единственные живые персонажи. Именно они то и дело возвращают зрителю надежду, что он смотрит настоящее кино, а не неумелое подражание Бергману или Брессону. Но эта надежда умирает еще раньше, чем Вера. Несмотря на огромный успех «Изгнания» на Каннском фестивале, искушенный российский зритель вряд ли сможет найти в этом фильме то, что могло бы тронуть его чувства. Исключение составляют лишь самые тонкие ценители «совсем другого кино». Представители этой категории получат большое эстетическое удовольствие, рассматривая «Изгнание» по кадрам, как причудливый камень, и находя в каждом его изгибе все новые символы и аллюзии.