Открытие цвета

Новосибирский художник Владимир Фатеев уверен, что из живописи надо извлекать музыку и драматургию

«Три дня уже льва нарисовать не могу — не идет почему-то», — говорит художник Владимир Фатеев, показывая на установленную на мольберте картину в темных, густых и мощных тонах. И закрывает простыней — «чтоб не раздражала». Античный миф о льве и Самсоне — один из любимых сюжетов Фатеева, который он трактует в своей формалистской иронической манере. Вообще мифологию — античную и библейскую — в мастерской художника можно увидеть повсюду. Даже на эскизе детского ковра. Зевс, обратившийся в быка, соседствует с обнаженной грудастой Европой, будто прилегшей позагорать, а крошечная Хлоя, которую кормит овца, — с младенцем Иисусом Христом верхом на осле. Последняя картина, «Бегство в Египет», запечатлевшая ярко-красное пятно осла, побывала уже на многих выставках, но Фатеев ни разу не ставил на нее цену. Это единственная работа, с которой художник не намерен расставаться. Еще одна картина, которую жалко продавать, — вид Новосибирска, созданный еще в 1976 году, когда Фатеев был студентом первого курса, — висит на входе в мастерскую.

Фатеев — интеллигент, крепко держащийся за свои фольклорные, глубинные корни. Это читается и в его образе, и в его живописи, совместившей традиции русского примитивизма, ироничного наива и кричащего открытым цветом фовизма. Цвет, яркий и локальный, — визитная карточка художника. Будет ли это натюрморт с бордовыми пятнами гранатов, черные мазки осенних цветов или оранжевая лошадь.

— Иначе рисовать не могу — сразу органика куда-то исчезает, цельности нет. Мне неинтересно делать реалистические работы. Это программно не задумывается, но фовизм и примитивизм оказываются ближе. Потому что там на первый план выходит не иллюстрация, не повествование, а эмоции. Это и достигается через цвет, — рассуждает Владимир Афанасьевич.

Еще в Красноярске Фатеев познакомился с Андреем Поздеевым, «сибир­ским Матиссом», который вместе с новосибирцем Николаем Грицюком сегодня является знаковой фигурой мировой художественной сцены. Интересно, что мастер, давая советы молодому художнику, еще не знающему, как будет писать, говорил о нюансах серого цвета:

— Я признаю влияние Поздеева. В свое время он дал мне своего рода напутствие. Когда я ушел из театра, он спросил, чем я буду заниматься дальше. Я ответил, что буду писать. И тогда Поздеев сказал: «Ты живописец, а живописца отличают по тому, как он берет серый цвет». Не другие цвета, а именно серый. Я не знаю, почему он так сказал, — вспоминает Фатеев, который в своей живописи состоялся как виртуоз яркого открытого цвета. Возможно, эхо Поздеева в его творчестве — разве что чистый, лаконичный фон ранних работ.

Постмодернистские игры осколками мифологий в творчестве Фатеева сочетаются с бытописанием русской провинции, населенной румяными уездными барышнями с букетиками желтых цветов, булочниками, фактурными антипками в галифе, матросами и котами. Это не та чернушная провинция, на физиологии которой сейчас пытаются спекулировать кинематографисты. В фатеевских персонажах и сценках — а каждая работа художника всегда исполнена драматургии — всегда присутствует добродушная ирония нечуждого этому миру созерцателя и любование этим рукотворным уютным наивом. Поэтому может показаться, что глубинка Фатеева существует вне со­временности и больше напоминает немного старомодные гончаровские уезды ХIX века. В ответ на мое замечание о несовременности его провинции Владимир Фатеев ненадолго удивленно задумывается и все-таки соглашается:

 — Наверное, это так. Видимо, потому что я пишу провинцию 60-х годов, когда она была еще здоровой. Это еще здоровый дух, еще астафьевская, распутинская деревня.

Парадоксально, но Фатеев — один из самых востребованных и дорогих новосибирских художников с мировой географией выставок, фаворит крупнейшей в Сибири арт-галереи «Старый город» — пришел в живопись лишь в 1990-х годах. До этого он работал только по профессии, которую получил в Ленинградском государственном институте театра, музыки и кинематографии (ЛГИТМиК) на художественно-постановочном факультете, — в качестве театрального художника оформлял спектакли, число которых сегодня уже перевалило за 70. Проработав в родном Красноярске, поездив по разным городам, Фатеев перебрался в Ново­сибирск.

— В Красноярске тогда открыли оперный театр, я стал там работать, мне дали квартиру. Но это было время, когда там еще не было ни Хворостовского, ни других профессионалов — только пара хороших балерин, которых удалось собрать со всего Союза. Помню, какой это был уровень: балерина падает, партнер не может ее поднять, падает вместе с ней. Потом при театре открыли киоск, в котором танцорам давали мясо, чтоб они мышцы качали. В общем, ужас. И я убежал в Новосибирск, в облдраму. Когда команда там развалилась, я начал рисовать. Потом еще поездил по стране, началась перестройка — ездить надоело. Приезжаешь в неродной коллектив, работу сделал — деньги получил, уехал. А театр — это коллективное дело. Мне просто расхотелось служить где-либо, потянуло в живопись, — рассказывает художник.

 Сегодня он продолжает оформлять спектакли только в городском драматическом театре (ГДТ) под руководством Афанасьева, его последняя работа — водевиль «Ханума» грузинского драматурга Цигарели. Вторая комнатка мастерской, специально отведенная под мелкие жанры, завалена театральными эскизами, на стенах — афиши спектаклей и фото­графии знакомых актеров, художников, режиссеров, галерейщиков.

— Ведь надо все до мелочей продумать — и ткань, и фасон, и детали, — комментирует Фатеев, перебирая стопку эскизов костюмов к «Хануме». — Даже прорисовал, какие соцветия будут к платьям приколоты — вишня, персик или еще что-то.

Театр он пока бросать не собирается, прекрасно понимая, что живопись и оформление спектаклей — две разные профессии и два принципиально разных вида искусства. Как художник-постановщик он стремится растворяться в пространстве сцены и в ткани спектакля.

— Живопись — индивидуальное творчество, театр — коллективное. Чтобы ты ни придумал, что бы ни нарисовал, но если артисты сыграют плохо, не заворожат зрителя, то никакие фонтаны, никакие павлины тебя не спасут. Да, красиво — ну и что? Мертво же! Актер все равно главный на сцене. А я стараюсь раствориться в спектакле. Мне попадались бедные театры — что бывшая облдрама, где не было ни мастерских, ни цехов, что ГДТ имени Афанасьева. Ничего нет. У Брехта есть такой термин — «бедный театр». Его эстетика должна быть в основе спектакля, чтобы актер вышел на первый план, — отвечает художник на мой вопрос, мог бы он променять живопись на театр или наоборот.

— А есть какое-то произведение, пусть даже не драматическое, спектакль по которому вы бы хотели оформить?

 pic_text1

— Я люблю Чехова. Люблю деревен­скую тему. Мне кажется, там люди какие-то чистые, не испорченные городом, — отвечает Фатеев — и становится понятно, откуда в его живописи эта интеллигентская, земская, несовременная провинция. Это ментальный мостик между его театральной деятельностью и живописной эстетикой. Ведь если приглядеться, драматургия врастает в каждую из картин художника, запечатлевшую напряженную сценку-кульминацию и оставляющую за кадром пролог и эпилог какой-то истории. Это касается и маленького оркестрика, и концерта в казарме, и ресторанных зарисовок.

— Мои темы — город, женихи и невесты, мифологические мотивы, деревня. Я к ним всегда возвращаюсь. Там есть какая-то драматургия, которую мне интересно не просто иллюстрировать, а «сшибать» кого-то с кем-то. На одной картине Зевс превращается в лебедя, а на другой — в быка. Разные ситуации, — Фатеев указывает на картину, где Зевс-бык свернулся кошкой. — Надо находить какой-то интересный «сшиб», а не просто рисовать картинку. В живописи должен быть некий театр.

Частые персонажи фатеевского театра живописи — матросы, деревенские девушки и коты. Сочетание, пришедшее из фольклорной, игровой, даже лубочной стихии. Фатеевские герои самобытны и ироничны, но художник не считает их своим открытием. 

— Коты надоели, я их уже не рисую. Только когда безденежье уже припрет, — смеется Фатеев. — Это скользкая тема — здесь нельзя уйти в слащавость, иначе получатся не коты, а котики. Нарисовать кота нормально очень сложно. Пусть он будет получеловек-полукот, но с каким-то своим характером, а не просто китч, — Фатеев показывает репродукцию своей картины, на которой несколько котов, отмеченные разными мастями, играют в карты. Коты — с бабочками, антропоморфные, в человеческий рост, в обнимку парами — смотрят со многих картин художника. — Вот «Древо жизни», — показывает Фатеев еще одну работу, на которой ветки растущего из горшка дерева усеяны разными персонажами и предметами. — Кот, свадебная пара, собака, лошадь, дом — все, что человека окружает в течение жизни. И вдруг горшок — дерево кто-то посадил, наверное, Бог. Но оно не из земли растет. Тоже долго думал над этой картиной, а когда придумал идею горшка, успокоился.

— А матросы?

— С матросами посложнее. В 1920-х – 1930-х годах их уже рисовали и Кустодиев, и Дейнека, и «мирискусники». Эта тема тоже исчерпалась. Сейчас обдумываю, чем дальше заниматься. Хотел даже уйти в абстракцию, — неожиданно признается Владимир Афанасьевич. — У меня уже есть работа такого плана — я ее еще никому не показывал, — Фатеев подводит меня к масштабной картине с геометрическим узором цветопятен. — И вот еще одна. Правда, это не совсем абстракция, называется «Карамельки», — художник показывает композицию, состоящую из множества пестрых плотных фрагментов,
напоминающих леденцы. Что Фатеева привлекает в абстракции — понятно: предельная возможность добиваться чистого звучания открытых цветов.

— У меня нет никаких своих приемов — только цветопластика. Надо просто найти решение, ради которого пишется картина. От нее должна исходить музыка, какое-то дребезжание — тогда работа получилась. Но такая музыка звучит очень редко, — поясняет художник. — Нужно найти идею. Вот, например, «Чапаев», — он достает из стопки картину, на которой Чапаев тонет в реке, разделившей холст по диагонали на две части: слева от него стреляющий перпендикулярным реке пунктиром пулемет, а справа — лошадь.

— Чапаев плывет — вот движение по диагонали. Так решается задача картины — сделать так, чтобы было видно, что он тонет в пене воды. Слева направо другая диагональ — ни пулемет, ни лошадь не могут ему помочь. Две диагонали. Вроде ничего сложного нет, но вот что значит композиция, — увлеченно объясняет художник.

Идея композиции у Фатеева всегда предельно проста, но эффектна. Для того чтобы изобразить дождь в Африке, достаточно над гигантскими экзотическими цветами пролить тонкие струйки черной краски, стекающие с верхней части белого холста вниз. И это острее, чем виртуозные маневры, передаст ощущение тяжелой влаги, опускающейся на душные тропические джунгли.

— Не думали уехать из Новосибирска, ведь здесь нет ни арт-рынка, ни условий для художника? Например, за границу, ведь ваша известность это позволяет? — задаю вопрос Владимиру Фатееву, который неоднократно возил свои выставки за рубеж и получал предложения работать в Америке. Но уезжать художник не собирается — просто «воздух другой».

— В Америке был такой период — у нас тогда шла перестройка,— когда там очень любили русских художников, в том числе и меня. Я как-то ездил в Миннеаполис от Новосибирска — нас на руках носили. Но сейчас отношение американцев к нам другое. Вот директор музея, которая его и построила, — Фатеев показывает на фотографию на стене. — Она мне сказала: «То, чем вы сейчас занимаетесь, у нас было 20 лет назад». Я тогда не верил. Но теперь-то понятно, что сегодня мы гонимся за современностью, устраиваем всякие перформансы, а американцы объелись этим еще в 1950-х годах. У них вся культура крутится вокруг университетов. Старушка умирает, родни нет — наследство автоматически переходит университету. Поэтому там развиваются театры, выставочные залы и все прочее. При этом в том же Миннеаполисе работает только один государственный театр. Все остальные — это несколько человек, которые собрались, сделали спектакль, дали антрепризу. После этого набирается новая команда.

В подтверждение слов о разности американского и российского отношения к культуре Владимир Афанасьевич рассказывает еще одну практически анекдотическую историю о девочке, которую родители приводили к нему на занятия. Потом семья уехала в Америку:

Мифологию — античную и библейскую — в мастерской художника можно увидеть повсюду. Даже на эскизе детского ковра

— Ребенок там сидит, ей скучно, — вспоминает Фатеев, указывая на старый черно-белый снимок. — К ней пришла в гости какая-то девочка, увидела под кроватью картинки, вытащила и говорит: «Ты что! Надо бабки делать, выставку организовывать». Мама звонит Клинтону, который, конечно, не пришел, но послал какого-то человека, отвечающего за спорт и культуру. Эта девочка стала юным дарованием Америки, а была юным дарованием Сибири.

Разговоры об арт-рынке Новосибирска вызывают у Владимира Афанасьевича лишь легкую усмешку. И он знает, о чем говорит — Фатеев постоянный резидент галереи «Старый город», вокруг которой сформировался своеобразный клуб новосибирской бизнес-элиты, посещающей вернисажи. Художник знаком с аудиторией, которая может позволить себе приобретать произведения искусства. Но культуры потребления, по его словам, в городе так и не сложилось.

— Рынка у нас не будет, пока не сформируется нормальный средний класс. Как сказала Аня Терешкова (хозяйка галереи «Старый город» — Ред.), пока у нас мальчики машинками не наиграются, в эту сторону смотреть не будут. И таких галерей, как «Старый город», на Новосибирск нужно штук семь. А она одна, — разводит руками Фатеев. Ему, рисовавшему зеленых котов, к парадоксам не привыкать.          

Фото: Борис Барышников