Векторы модернизации

Тема недели
Москва, 08.02.2010
«Эксперт Сибирь» №4-5 (264)
В отсутствие внятной государственной политики развития Сибири модернизация экономики региона началась «снизу»

В

постсоветское время Сибирь и Дальний Восток на несколько лет оказались предоставлены сами себе. Хотя вся страна жила на доходы от продажи добываемых здесь нефти и газа, макрорегиону при этом почти ничего не перепадало. Проекты советских лет консервировались, дороги разрушались, уровень жизни падал, население сокращалось. Это не относится к тем территориям, где непосредственно расположены месторождения. Социально-экономическое развитие нефтяных и газовых столиц шло опережающими темпами, вплоть до строительства собственных университетов и театров. Относительно неплохо обстояли дела в промышленно развитых регионах, расположенных вдоль Транссибирской железнодорожной магистрали. Зато для соседних территорий, не успевших до развала СССР начать разработку собственных ресурсов, окончание советской эпохи мегапроектов означало почти полную деградацию и разруху. Это касается Забайкальского края, Бурятии, Сахалина.

В целом Сибирский и Дальневосточный федеральные округа в течение 1987–2007 годов развивались гораздо медленнее европейской части России.

Сейчас, когда один за другим обнародуются правительственные планы развития восточных территорий страны и сотрудничества со странами Азиатско-Тихоокеанского региона (АТР), регион получает новый шанс на равных вписаться в общенациональную и даже мировую экономику. При этом совершенно очевидно, что в ходе формирования новой карты социально-экономического развития территории целый ряд исходных пунктов придется подвергнуть серьезной ревизии. По крайней мере, сегодня уже всем очевидно, что тратить огромные средства на строительство моногородов возле разрабатываемых месторождений нецелесообразно. О былых проектах привлечения в Сибирь трудовых ресурсов из центральных районов страны тоже можно забыть. Необходимо готовить специалистов на месте, в том числе за счет переобучения сотрудников закрывающихся предприятий. Обрабатывающую промышленность, не выдерживающую конкуренции с предприятиями центральной России, было бы неплохо переориентировать на обслуживание добывающих отраслей.

Об этих и других мерах модернизации региональной экономики «Эксперту-Сибирь» рассказали ученые-экономисты, участники разработки Стратегии развития Сибири. За одним столом собрались Виктор Суслов, заместитель директора Института экономики и организации промышленного производства СО РАН, член-корреспондент РАН, ведущие научные сотрудники д. э. н. Владимир Клисторин, д. э. н. Наталия Кравченко и к. э. н. Мирон Ягольницер.

— Основные претензии многочисленных критиков недавно обнародованной правительственной программы развития Дальнего Востока и Забайкалья вызывает явная экспортно-сырьевая ориентация экономики региона. Все говорят о новом этапе колониальной эксплуатации Сибири, только теперь уже со стороны не центральной России, а Китая и стран АТР. Вы согласны с этим мнением?

В. К.: — Давайте для начала определимся с терминами. Я бы не стал с такой неприязнью относиться к понятию «колониальная экономика». Его репутация во многом пострадала в период национально-освободительных войн 1950–60 годов, но в истории есть множество примеров, когда колонии обеспечивали гораздо более высокий уровень жизни и генерировали больше инноваций, чем метрополии. Это, кстати, относится и к Сибири конца XIX-го – начала XX века. Тогда людям здесь жилось гораздо лучше, чем в центральной России, и они успешно экспортировали свою продукцию. Второй момент касается вывоза ресурсов. Экспорт товаров и услуг — один из самых ярких примеров успешности территории, который означает, что она нашла свое место в мировой специализации и имеет конкурентные преимущества. Гораздо хуже, когда с территории нечего экспортировать.

М. Я.: — Если есть сырьевой потенциал, глупо его не использовать. Во-первых, цены на сырье обычно гораздо более устойчивы, чем на другие продукты. Посмотрите, в последний кризис цены на сырье (нефть, газ, металл) начали восстанавливаться первыми. Если бы мы опирались не на нефть, а к примеру, на машиностроение, нам бы гораздо тяжелее пришлось. Во-вторых, на самых эффективных месторождениях себестоимость нефти составляет порядка 12–
14 долларов за баррель (с перевозкой), это дает очень высокую рентабельность даже при снижении мировых цен до 40 долларов, что уж говорить о тех тучных годах, когда цена доходила до 140–150 долларов за баррель. Вопрос в другом — правильно ли используются эти огромные деньги, получаемые от сырьевой ренты?

В. С.: — Это одна из ключевых проблем. Сейчас за счет экспортных пошлин, трансфертных цен, особенностей налогообложения (по месту регистрации предприятий) получается, что практически все деньги оседают далеко за пределами Сибири. Финансовые ресурсы, которые здесь образуются, вывозятся отсюда, вот в чем заключается колониализм. Ладно, если бы их использовали на благо всей России, но и этого нет. Абел Аганбегян, академик РАН недавно сказал, что на те деньги, которые здесь заработаны, можно было бы построить новую Россию. Но вместо этого наше правительство все средства вкладывало в долговые обязательства (в виде ценных бумаг) иностранных государств, иностранных государственных агентств и центральных банков развитых стран. Под обеспечение приобретенных иностранных обязательств брались кредиты за рубежом, в том числе частными корпорациями у частных  же корпораций. В кризис эти деньги были потрачены на погашение внешних корпоративных долгов. Получилась мертвая петля. Если бы деньги давали напрямую, обошлось бы дешевле.

— А есть данные, сколько мы на этом потеряли?

В. К.: — Получается, за 8–10 лет мы, мягко говоря, неэффективно использовали порядка 1–1,2 триллиона долларов.

В. С.: — На самом деле в любой ресурсной экономике, как правило, деньги вкладываются не там, где зарабатываются (исключение, пожалуй, некоторые страны Ближнего Востока). Вот почему, собственно, и говорят о колониальном подходе. Но это только одна сторона проблемы. Другая сторона — ориентация только на природные ресурсы неизбежно ведет к мальтузианской ловушке, когда с каждым годом эффективность падает все ниже и ниже, до полной деградации. Добыча ресурсов лишь на какое-то время может стать локомотивом, драйвером развития. Если мы говорим о долгосрочном развитии территории, необходимо модернизировать экономику.

— Вот как раз об этом и хотелось поговорить. В каком направлении двигаться? Ведь ясно же, что при нашей транспортной удаленности и нашем климате некоторые виды продукции в принципе не могут быть конкурентоспособны.

М. Я.: — Бессмысленно думать, что Сибирский регион в инфраструктурном плане будет так же развит, как европейская часть страны. Тут есть определенные ограничения. Ресурсная экономика всегда капиталоемка, в отличие от любой другой экономики, которая опирается в первую очередь на трудовые ресурсы. Но, как правило, там, где хорошие условия для залегания ресурсов, очень тяжелые условия жизни. Например, знаменитое Удоканское месторождение находится на высоте трех тысяч метров над уровнем моря. Организовывать там глубокую переработку бессмысленно. По-видимому, здесь должно быть очаговое освоение. Людей к месторождениям следует подвозить вахтой. А благоустроенные города, с хорошими условиями жизни, с обрабатывающей промышленностью развивать в южных районах Сибири, вдоль Транссиба.

В чем еще может заключаться модернизация по сравнению со старой концепцией? Наверное, нужно ориентироваться в первую очередь на обеспечение ключевых для региона добывающих отраслей. Сейчас на всех сибирских месторождениях работает американская и японская горная техника, потому что она приспособлена для работы в тяжелых климатических условиях и не требует большого количества обслуживающего персонала. Вот где должна быть точка приложения сил — создать конкурентоспособные модели, чтобы вытеснить импорт из этой ниши. Это была бы нормальная реструктуризация экономики.

Другое дело, что за последние годы вымылся тот слой людей, которые могли бы разработать новые технологии для организации импортозамещения. Если фундаментальная наука еще как-то держится, то прикладная на всем пространстве от Урала до Дальнего Востока практически перестала существовать, за редким исключением. Найти того, кто спроектировал бы современную фабрику или рудник, сегодня здесь практически невозможно. Эту проблему тоже нужно решать.

В. К.: — Как во всем мире происходит импортозамещение? Вначале открываются филиалы крупных транснациональных корпораций (ТНК), которые обеспечивают сервис, потом постепенно они организовывают сборку, открывают производство. Когда есть производство, оно уже никуда не денется — это было известно еще сто лет назад. К сожалению, политика наших властей на протяжении последних 20 лет сводилась к ограничению прямых иностранных инвестиций и, тем самым, стимулированию портфельных. Китайцы, в отличие от нас, активнее используют технологический потенциал ТНК, и этому у них можно было бы поучиться.

У нас пока делаются только робкие попытки. Когда начали осваивать сахалинские месторождения, по условиям соглашения о разделе продукции до 60 процентов работ должно было выполняться российскими компаниями. В том числе, насколько я знаю, в Новосибирск пошли заказы на приборы и оборудование. Но мы мало что смогли им предложить. Технологии утрачены, люди разъехались. Причем многие работают в тех же самых западных фирмах. В итоге эта квота в 60 процентов не выполняется.

В. С.: — Если мы не хотим стать сырьевым придатком, нужно решать кадровую проблему. Можно было бы привлечь к сотрудничеству наших людей, которые сейчас работают за рубежом. Причем совсем необязательно привозить их сюда — современные технологии позволяют организовать дистанционное сотрудничество. Например, Intel так работает.

— Я знаю, из наших компаний так работает «Лаборатория Касперского». Но это все IT-отрасль. А как быть с остальными? Из-за плохих условий жизни мы обречены на отставание?

Н. К.: — Не все так мрачно. Реально процессы модернизации, инновационного развития уже идут. Почему мы все время говорим о перерабатывающей промышленности? Посмотрите на сферу, связанную с потребительским рынком: торговля, пищевая промышленность, логистика за последние 7–10 лет выстроили очень сложные мощные системы, с совершенно другим уровнем производительности труда. Это формирует более высокие стандарты жизни и может быть очень мощным стимулом развития, не требуя при этом чрезмерных капитальных и людских ресурсов.

И еще обратите внимание, все эти отрасли связаны со сферой развития человека: образование, наука, здравоохранение, отдых начали концентрироваться в длинном узком поясе на юге Сибири. То есть просматривается стихийно складывающееся разделение труда, о котором говорил Мирон Аркадьевич. Этот процесс можно ускорять или тормозить определенными административными решениями (скажем, вопрос создания игровой зоны в Горном Алтае не так однозначен с точки зрения влияния на будущее развитие территории). Но этот процесс уже начался. И начался он снизу. Ведь что такое, скажем, договор о сотрудничестве клиники Мешалкина и Якутии? Классический экспорт услуг. Крупнейший налогоплательщик Советского района Новосибирска — Центр финансовых технологий — тоже сфера услуг в чистом виде.

— Но ведь сфера услуг не вполне самодостаточна. Она может обслуживать только местный платежеспособный спрос. А тот, кто должен его обеспечивать, на чем будет зарабатывать? И что делать с теми заводами, которые понастроили здесь в советские годы? У них есть будущее?

В. К.: — То, что должно погибнуть, погибнет. Вы наверняка видели уйму американских фильмов, где фигурируют заброшенные заводы. У нас на нефтяном Севере есть целые заброшенные города. Конечно, это процесс непростой, болезненный, нужно его тщательно подготовить, но часть заводов будет закрыта, это неизбежно. Собираются же закрыть Байкальский целлюлозно-бумажный комбинат. Если бы это сделали 30 лет назад, сэкономили бы кучу денег. Это было бы гораздо дешевле, чем пытаться модернизировать производство, финансировать программы изучения влияния на Байкал, возмещения экологического ущерба, обосновывать точки зрения «за» и «против». По-хорошему его вообще не надо было строить…

М. Я.: — Как в Сибири возникла обрабатывающая промышленность? Почти все предприятия появились во время войны. Многие из них так и продолжают работать, зачастую практически на том же оборудовании и на тех же технологиях. Конечно, долго так продолжаться не может. То, что не нужно, со временем отомрет. Наверное, искусственно сдерживать этот процесс неправильно. С другой стороны, есть ведь и примеры использования кадрового и технологического потенциала старого предприятия для налаживания принципиально нового производства. Например, завод «Экран», выпускавший раньше черно-белые телевизоры. Сейчас это крупнейший за Уралом производитель стеклобутылки.

— Вы считаете, это удачный пример? Было высокотехнологичное предприятие, а теперь бутылки льет?

М. Я.: — Бутылку тоже нужно отлить качественно. И суметь ее продать. Но в любом случае это гораздо более востребованный продукт, чем черно-белые телевизоры, и люди не оказались на улице. Есть и другой пример. Бывший завод «Вега» в Бердске, на площадях которого его же сотрудники организовали несколько малых предприятий. Одно из них производит датчики слежения, единственное предприятие своего профиля по эту сторону Урала. Технические характеристики — на уровне Siemens, они успешно конкурируют и с Москвой, и с Санкт-Петербургом. Другое делает автоматизированное фасовочное оборудование — под любые линии, любой конфигурации, тоже на очень достойном уровне. У них есть свое конструкторское бюро, свои ноу-хау.

В. К.: — Завод умер, но цеха и люди остались. И продолжают на его же площадях, частично — с использованием его же технологий, производить новую высокотехнологичную продукцию. Это значит, что руководство не увидело потенциала своих людей, не смогло мотивировать их, сформулировать новую миссию предприятия.

Н. К.: — Это очень сложно. В середине 1990-х годов я пять лет проработала в центре технического содействия программы TAСIS, основной идеей которого было взять эти старые заводы, сформулировать для них новую миссию, создать новую структуру. Это очень сложно. И с точки зрения психологии, и с точки зрения организации производства. Конечно, у нас есть и избыточная рабочая сила, и избыточные мощности.

— А вы слышали что-нибудь о программах межрегиональной кооперации машиностроительных предприятий?

В. С.: — Это то, что Межрегиональная ассоциация «Сибирское соглашение» (МАСС) организует? Да, конечно. Это поможет повысить эффективность машиностроительного комплекса в целом, но проблемы избытка мощностей и высоких издержек принципиально не решит. Нужно искать свою нишу.

М. Я.: — Нужно понимать, что профильное производство для Сибири — это все-таки добыча полезных ископаемых. Но добыча — это не просто «копать и возить». Нужно добиваться того, чтобы возникала максимальная добавленная стоимость.

А это значит, что вокруг этих предприятий должна появиться сеть вспомогательных и обслуживающих производств, в первую очередь из предприятий среднего и малого бизнеса, как более мобильных и менее капиталоемких. То есть образуется нечто вроде кластерной экономики. Этот процесс уже пошел стихийно, и скорее всего, в этом будущее сибирской экономики. И ее структурной перестройки, и отдельно — машиностроительного комплекса. Скажем, строить здесь автомобильное производство вряд ли целесообразно. Но делать на базе добываемого никеля и свинца аккумуляторы или современное кабельное производство — очень даже стоит.

— У вас и у Наталии Александровны несколько раз прозвучало слово «стихийно». Может, не вмешиваться и все предоставить естественному ходу вещей?

М. Я.: — Понимаете, есть какие-то объективные вещи, которые будут развиваться в любом случае. Вот вам один пример: в 1990-х годах мы разрабатывали стратегию развития Алтайского края. Мы отнеслись комплексно, показали возможности развития края не только по направлению АПК, показали, что есть минеральные ресурсы, есть инфраструктура, кадры... Но тут прошли губернаторские выборы, на которых победил Суриков. Он сказал, что Алтайский край всегда был и будет оставаться российской житницей. Прошло 15 лет. И что мы видим? Алтайский край весь свой полиметаллический пояс — Корбалихинское, Таловское, Степное месторождения — уже разрабатывают, там добывается и обогащается 400 тысяч тонн руды в год. И возможно, на базе этих месторождений у нас в Сибири или даже в Алтайском крае возникнет центр по глубокой переработке полиметаллов.

В. К.: — На самом деле инновационный, модернизационный процесс идет постоянно. Но, к сожалению, наша статистика это отражает довольно скверно. Например, если покупается самолет для руководителя компании, это оценивается как приобретение новой техники. А если какая-нибудь малая фирма вводит новшество в конструкцию счетчика, позволяющее сделать его более конкурентоспособным и занять большую долю рынка, это никак не отражается. Мы мало знаем. А на самом деле все не так плохо.

В. С.: — Я бы не стал переоценивать возможности стихийного развития. У нас не так много времени, чтобы пустить все на самотек. Не забывайте, что у нас под боком Китай, который очень бурно развивается. Наш всегдашний рынок — Монголию — мы уже потеряли: она переориентируется на Китай, Англию. В Маньчжурии, что напротив Забайкальска, за несколько лет выстроили современный город, с небоскребами, отличной инфраструктурой, а Забайкальск с нашей стороны границы как был захолустьем, так и остался. Любые процессы происходят гораздо быстрее и эффективнее под системным руководством. Потому мы и пишем стратегии развития Сибири и отдельных регионов, которые должны задать вектор действий всех участников — от правительства до отдельных компаний. Другое дело, что в этом векторе можно и нужно учитывать пути, интуитивно найденные бизнесом. Но пускать все на самотек нельзя. Иначе через 20–30 лет Сибирь перестанет быть территорией России. Желающих оказаться здесь очень много.

Виктор Суслов:

— Существует понятие «проектная экономика», когда экономика развивается как совокупность инвестиционных мегапроектов. В Сибири это и Нижнее Приангарье, и Кызыл с железной дорогой, и Северо-Сибирская магистраль, и Южная Якутия, и металлургия Читы, и газ Ямала, и  нефтегазовый комплекс Восточной Сибири и Сахалина… По-видимому, так и должно быть. Но, к сожалению, слова у нас часто расходятся с делом. О большинстве из этих проектов начали говорить, когда еще я был студентом, но до сих пор, за редкими исключениями, ничего реального не начали строить. А самое тревожное, что даже говорят об этом все меньше… Был, например, замечательный проект, о котором все просто забыли, — дорога и газовая труба через прямую границу с Китаем, по плато Укок, там всего-то 50 км. Экономически и инфраструктурно очень удачный проект, который мог бы значительно оживить отношения с Китаем, дать импульс к развитию приграничной территории. Китай там уже всю инфраструктуру построил, а у нас об этом проекте теперь даже не вспоминают.

Наталья Кравченко:

— Когда мы говорим о развитии того или иного региона, очень важно построение некоей системы. Необходимо добиться, чтобы все участники процесса были взаимодополняемыми и двигались к одной цели. Поэтому, на мой взгляд, очень важна та активность, с которой в последнее время региональные администрации формируют различные программы. Не всегда эти программы четко выполняются, но это не суть важно. Они выполняются в другой транскрипции, позволяя выстроить систему взаимопонимания, объединить усилия заинтересованных участников, заставить их действовать в сцепке, связке. Процесс консолидации усилий всех участников — одно из важнейших условий успеха любого начинания. На мой взгляд, из сибирских регионов дальше всех в этом деле продвинулась Томская область. Кстати, я вчера посмотрела последние цифры — по всем показателям она уже практически преодолела кризис.

Мирон Ягольницер:

— Многие наши предприятия, несмотря на солидный возраст, являются очень даже эффективными и конкурентоспособными. Например, все наши алюминиевые заводы. Они работают по старой содерберговской технологии, но за счет модернизации, усовершенствования процессов сегодня «выжали» из этой технологии, наверное, 110 процентов того, что в ней было заложено. Они являются, пожалуй, самыми эффективными предприятиями в своем классе. Хотя, понятно, что конкурировать с более современными комбинатами, использующими технологии нового поколения, им трудно. То же с западно-сибирским комбинатом. Он закрыл ряд производств, которым трудно конкурировать на рынке, но сегодня он является монополистом по выпуску рельсов для метрополитена. И он вполне эффективен.

Владимир Клисторин:

— Почему крупные инвестиционные проекты перестали осуществляться в Сибири? Потому что всем стало ясно, что прежние технологии их реализации давно устарели. Раньше делалось как? Вот есть месторождение, для освоения которого необходимо, условно говоря, 15 тысяч человек. Значит, строим город на 70 тысяч (с учетом членов семей); всю социальную инфраструктуру, в том числе на детей, которые существуют и потом появятся; для того чтобы обеспечить занятость женщин — ткацкую фабрику… Это все  чрезвычайно неэффективно, и начиная с 70-х годов эта технология больше не используется. Но проблема в том, что до сих пор никакой новой технологии у нас не создано. Все то же самое, только еще хуже.

У партнеров

    «Эксперт Сибирь»
    №4-5 (264) 8 февраля 2010
    Модернизация
    Содержание:
    Все уже было

    Сибирь прошла те же ступени модернизации, что и вся Россия, но с отставанием от цен-тральных регионов на 50–70 лет и сильной зависимостью темпов и масштабов развития от капитала центра страны и развития транспорта

    Реклама