Соболиная игла

Тема недели
Москва, 09.07.2012
«Эксперт Сибирь» №27-31 (339)
Опыт русского освоения Сибири показывает: колониальная политика, основанная исключительно на вывозе ресурсов с территории, неизбежно ведет к деградации населения и подпитывает рост сепаратистских настроений

430 лет назад военные отряды Ермака захватили столицу Сибирского ханства — город Искер (другое название — Кашлык, а то и просто — Сибирь). Это событие считается точкой отсчета в русской истории Сибири, хотя процесс включения обширных территорий от Уральских гор до Тихого океана в состав Российской империи не был быстрым и легким. Удивительно, но историки до сих пор не пришли к единому мнению относительно присоединения Сибири к России. Кто-то описывает это как «великое созидательное дело русского народа» (теория «крестьянской колонизации»): дескать, Сибирь была присоединена исключительно трудовым порывом простых людей. Кто-то говорит о «зверствах царского режима» и о «кровавых последствиях» захвата Сибири для аборигенов. Чтобы не утонуть в ведущихся уже третий век исторических дискуссиях, лишь констатируем важный факт: независимо от характера присоединения, Сибирь все эти годы была полноценной и классической колонией российского государства. Вначале отсюда вывозились соболя, потом металлы. Затем был построен Транссиб, и одной из главных статей российского экспорта стало сибирское масло, которое вывозилось на рынки Европы. Наконец, апофеозом этой политики стало освоение сибирских нефтегазовых месторождений. В этом цикле мы, сибиряки, живем по сей день.

Нельзя сказать, что все эти века пошли территории исключительно во вред. Но возьмемся утверждать другое: такое отношение к освоению сибирских ресурсов неизбежно вело, во-первых, к деградации местного населения, а во-вторых, к замедлению темпов локального технологического развития — за редким исключением большую часть времени в составе России Сибирь оказывалась в развитии хозяйственных укладов на несколько шагов позади метрополии. Это позволяет утверждать, что приоритетное развитие сырьевых проектов сегодня ровно также обрекает Сибирь на стремительное снижение качества жизни людей (падение уровня образованности, социальная апатия, рост преступности, отсутствие жизненных перспектив) и регресс местного хозяйства. И следствием этого вполне может стать рост сепаратистских настроений. Лозунг «Хватит кормить Москву!» — как раз из этой серии. Население без жизненных перспектив — отличная почва для радикалистских идеологий.

Не дали развиваться

Бытующая в общественном сознании картина присоединения Сибири к России весьма проста: с незапамятных времен от Урала до Тихого океана жили недоразвитые народы, способные разве что на охоту и рыболовство. Но вот к концу XVI века сюда пришли русские, которые принесли сибирским варварам современные представления о цивилизации и включили их, наконец, в орбиту нормального развития.

На самом деле все гораздо сложнее. Прежде всего даже по имеющимся сегодня данным, нужно заметить, что территория современной Южной Сибири (Алтай, Саяны и прилегающие территории) является одним из центров развития человеческой цивилизации. Не секрет, что именно отсюда началось Великое переселение народов (которое отразилось на Европейской цивилизации путем падения Римской империи). Более того — продолжительное время Алтае-Саяны являлись одним из центров развития новых технологий (этакая средневековая «кремниевая долина»). Скажем, кочевникам казахских и южносибирских степей седло стало известно уже в VII веке до нашей эры, тогда как в Средиземноморье еще в течение многих веков всадники пользовались обычной мягкой подстилкой. По всей видимости, в будущем станут известны и новые подробности древней жизни этого края. Так, большие надежды археологов связаны с системным изучением так называемого Чичабурга, обнаруженного на территории современного Здвинского района Новосибирской области — древнего городища I тысячелетия до н. э. «Возможно, Чичабург был не просто речным портом. Сибирские геологи нашли между озером Большие Чаны и Чичабургом фораминиферы — маленькие морские ракушечки из отложений, соответствующих IX–VIII векам до н. э., которые полностью идентичны каспийским. Поэтому очень вероятно, что здесь был длинный морской пролив и Чичабург располагался в его вершине», — говорил еще 10 лет назад директор Института археологии и этнографии СО РАН академик Анатолий Деревянко. К сожалению, с тех пор особых прорывов в исследованиях этого городища не было.

Гораздо больше сегодня известно о том, что происходило в Сибири к моменту прихода русских. Прежде всего исследования последних ста лет неумолимо показывают, что местные (аборигенные) народы имели к концу XVI века комплексное хозяйство, владели металлургией, занимались скотоводством и хлебопашеством (в тех или иных объемах). Остатки этих промыслов (вполне отвечающие своему времени) археологи находят по всей территории Сибири, особенно Западной — просто потому, что раскопки здесь велись интенсивнее. «Питательных продуктов благодаря заповедным лесам, которых не коснулся огонь сибирских палов, и благодаря свободному промыслу на реках было вдоволь. Оленеводство на севере еще не было убито, — впоследствии, с погромов казаков, оно уже не оправлялось. Кочевья южных инородцев занимали гораздо большие пространства, чем ныне», — писал еще в конце XIX века известный исследователь Сибири Николай Ядринцев.

Интересно, что даже скептики, отмечавшие едва ли не генетический примитивизм сибирских народов, упоминали в своих исследованиях присутствие современных для того времени хозяйственных укладов. Например, металлургию. Так, живший в Тобольске в конце XVIII века Петр Словцов (известный своими убеждениями об отсталости сибирских народов) признавал, что «при отыскании варганской руды, недалеко от варганского Походяшинского рудника, в 1769 году разработанного, замечены старые шахты. При открытии Гумешевского рудника в 1731 году найдены старинные выработки, рвы и укрепления». Известно, что у шорцев (где ныне находится известный горнолыжный курорт — Горная Шория) железные промыслы существовали по меньшей мере с IX века, когда был зафиксирован факт уплаты дани железом государству Енисейских кыргызов (существовало на Енисее в районе между современными Красноярском и Абаканом вплоть до XVII века). Следы металлургических промыслов найдены на территории современных Тюменской, Новосибирской, Томской областей и Алтайского края. Подобные находки (и упоминания в летописях) фиксируются и относительно земледелия, оседлого скотоводства, ткачества и других актуальных для XVI века занятий населения.

Особая история — с городскими поселениями в Сибири. Опять-таки, принято считать, что дальше землянок, максимум небольших временных поселков, аборигены не продвинулись. Но следы городских поселений фиксируются как в Западной (Искер, Чимги-Тура, городище Тояна, городище Базаяка — на их месте русские потом оснуют города Тобольск, Тюмень, Томск, Кузнецк), так и в Восточной Сибири — в Минусинской котловине, как известно, найдены даже дворцы гуннов. При этом развитие дорусской Сибири не было безоблачным. Напротив, сопровождалось постоянными хозяйственными кризисами, причины которых находились далеко за пределами региона. Наиболее известный пример — хозяйственная разруха, связанная с завоеваниями Чингисхана, пришедшимися на XIII век и положившими начало Монгольскому государству. В результате были разрушены крупные хозяйственные центры Средней Азии — традиционные рынки сбыта для сибирской продукции того времени. А в условиях глобального разделения труда в Монгольском государстве (куда входила по крайней мере вся Южная Сибирь) сибирское земледелие оказалось невыгодным. Что привело к хозяйственной деградации и общему упадку экономики (а также культуры — например, тогда была уничтожена письменность Енисейких кыргызов). Чтобы было понятно: это то же самое, как если бы сегодня с лица земли были стерты крупнейшие страны Европы — основные потребители российского газа, при этом перспективные газовые месторождения были бы обнаружены где-нибудь в Польше. Понятно, какие последствия это бы имело для российской экономики.

Захват или мирное освоение

А теперь — о России. До начала XV века в Московии (к тому времени она еще не была полноправным центром Русского государства — самостоятельными были Новгород, Пермская земля и другие крупные территории), по всей видимости, вообще не знали о существовании такого места, как Сибирь. По крайней мере первое упоминание о Сибири в московских летописях относится лишь к 1407 году. Это и не удивительно — Европа того времени (вплоть до начала Реформации) вообще не была центром образования и науки. Скажем, еще в XIII веке римский монах Плано Карпини свято верил, что на севере Евразии живут люди с головами животных, которые на полгода впадают в спячку (это вполне показывает уровень образованности тогдашнего европейского населения).

В последней трети XVI века (времени освоения русскими Западной Сибири) ситуация изменилась. И корни этих процессов снова лежали за пределами Сибири, хотя непосредственно касались ее судеб. Дело в том, что в это время в Европе происходит революция цен на пушнину — «мягкая рухлядь» стремительно растет в цене. Европейские торговцы в связи с этим начинают искать новые центры поставок ценных шкурок. Известны голландские и английские плавания вплоть до устьев Оби и Енисея уже в 1570-е годы — Сибирь вполне могла превратиться в торговую факторию одной их европейских стран.

В это время Русское государство переживает не самые лучшие времена в связи со сложной Ливонской войной, в результате которой государственный бюджет был близок к тому, что сегодня называют дефолтом. Ивану IV Грозному срочно нужен был дополнительный источник доходов для казны, и такой источник было очевиднее всего искать в Сибири, поскольку пушнина, как и любое сырье, давала быструю прибыль. Тем более что по этому направлению уже работали известные уральские промышленники Строгановы, которые, как любой предприниматель в любое время, были не прочь заняться «бизнесом» с быстрой и гарантированной прибылью. Именно Строгановы формально и наняли Ермака (его происхождение и прошлое до сибирского похода туманны) для взятия Сибирского ханства. Это было выгодно и для Ивана IV — в случае неудачи поход можно было объявить «частной инициативой» Строгановых и сыграть в привычную для России игру «хороший царь — плохие бояре».

В начале сентября 1581 года дружина казаков под предводительством Ермака выступила за Урал, а через год овладела Искером. Для Русского государства это был несомненный успех прежде всего в деле укрепления собственной финансовой стабильности. Известно, что к 1660 году из Сибири правительство получило 660 тыс. рублей (за счет торговли пушниной), тогда как все доходы казны равнялись 1,3 млн рублей. Совпадение с сегодняшней ситуацией полное и от того удивительное: в прошлом, 2011 году российский бюджет половину своих доходов также получил от торговли сибирскими ресурсами, только теперь это не соболя, а нефть.

Несмотря на то что принято говорить об «удивительно быстром продвижении русских от Урала до Тихого океана», все опять-таки было несколько сложнее. Ведь одно дело — небольшой группе казаков добраться до любого, даже самого далекого пункта, и совсем другое — взять тот же самый маршрут под свой контроль. Как раз с этим были серьезные проблемы. Только правителя Сибирского ханства Кучума русским удалось устранить лишь к 1598 году — через 17 лет после начала похода на Сибирь. Через полвека после первого похода Ермака Русское государство в том или ином объеме контролировало лишь территорию современных Тюменской, Томской, отчасти — Кемеровской и Новосибирской областей. Но даже на этих территориях реальная власть принадлежала местным князьям, владения которых остались еще с дорусской эпохи (очень, кстати, напоминает современное региональное управление на Кавказе). В 1630-х годах один из телеутских князей Кока (чей отец Абак формально принял подданство русского царя) совершал атаки на Томск и Кузнецк, а также не пускал томских казаков на Бию.

Кроме того, в начале XVIII века существовала реальная опасность захвата сибирских владений Русского государства центральноазиатской Джунгарией: тамошний хан Цэван-Рабдан в 1713 году заявлял русскому послу Ивану Чередову, что Томск, Красноярск и Кузнецк построены на джунгарских землях и должны быть снесены, в противном случае он возьмет их силой. Пожалуй, лишь счастливый случай спас Россию от потери Сибири — в середине XVIII века Джунгария была захвачена Китаем (а скорее, просто физически уничтожена — в результате китайского геноцида тогда погибли не менее миллиона человек). Тем не менее очевидно, что присоединение окраин продвигалось с трудом. Тот же Алтай стал частью Русского государства лишь после того, как падение претендующей на него Джунгарии стало неизбежным и явным. Бурятия вошла в состав России только в 1703 году. Чукотку и вовсе присоединяли силой в ходе нескольких русско-чукотских войн: чукчи никак не могли понять, почему они должны платить дань далекому «белому царю». В результате присоединение этой территории растянулось вплоть до XIX века, а военные столкновения с русскими зафиксированы и в 1920-х годах — уже при Советской власти.

Таким образом, реальное присоединение всей Сибири к России растянулось фактически на два века — ничуть не меньше, чем присоединение той же Америки. Кстати, город Красноярск на берегах Енисея и первая колония англичан Нью-Плимут в Америке появились одновременно — в 20-х годах XVII века. Стоит ли говорить, насколько сильно две этих территории впоследствии разошлись в своем развитии. Приведем лишь один пример. Первый университет на территории первой английской колонии в Северной Америке — Гарвардский — был основан в 1636 году. Красноярск получил свой первый университет лишь в 1969 году (правда, спустя полвека с лихвой отыграл историческую несправедливость — именно здесь в 2005 году был создан Сибирский федеральный университет).

Судьба селькупов

Сторонники положительного влияния Русского государства на Сибирь обычно приводят очень важный контраргумент: колонизация Северной Америки сопровождалась массовыми убийствами местного населения, а в Сибири, напротив, колонизация шла мирно, причем количество аборигенов за 300 с лишним лет пребывания в составе империи увеличилось кратно. Это правда. Но правда и то, что включение аборигенных народов Сибири в состав Русского государства означало деградацию их хозяйственных устоев и значительное упрощение местной экономики. Наиболее полно эти процессы характеризует в своих работах о селькупах (которые и по сей день живут преимущественно на территории современных Тюменской и Томской областей) исследователь из Томска Галина Пелих. К XVI веку селькупы имели в целом комплексную экономику: земледелие (причем не только неприхотливых культур типа овса, но и табака «чопе»), керамическое, ткацкое и металлургические ремесла. Но с середины века, когда на их территорию стали проникать «торговые люди» Строгановых, фиксируется устойчивый хозяйственный регресс. В результате, с сожалением замечает Пелих, «русские уже не застали селькупских кузнецов».

Аналогичные процессы затронули не только селькупов: хозяйственный регресс фиксируется ровно на той территории, где обитал пушной зверь. Пушнину в Приобье добывали и раньше, но изменилась ориентация промысла: зверя стали убивать не для своих нужд, а на экспорт. Объемы этого рынка поражают своей доходностью и сегодня. По данным исследований, закупочная цена за соболя у аборигенов составляла 1 рубль, а на международных рынках она поднималась до 200–300 рублей. Русские купцы получали на торговле соболями сверхприбыль, которая современным нефтяникам и не снилась. Неудивительно, что у аборигенов вырождалось земледелие, ткачество, металлургия. Занятия охотой даже при минимальной стоимости пушнины на местном рынке давали быстрый и высокий доход, при котором развивать ремесла не имело смысла.

Пример селькупов показывает, как эксплуатация ресурсов может остановить технологическое развитие народа и способствовать его деградации sib_339_014.jpg
Пример селькупов показывает, как эксплуатация ресурсов может остановить технологическое развитие народа и способствовать его деградации

Деградация для современников была очевидной. Так, в начале XVII века русские воеводы постоянно жаловались на плохое качество и скудость пушнины у кузнецких людей (территория нынешней Горной Шории), но отмечали их отличные железные изделия, часто превосходившие русские по качеству. Уже спустя сто лет исследователь Сибири Иван Георги пишет совсем иное: «Промыслы (их) состоят в скотоводстве, звериной ловле, плавлении железа и землепашестве. Звериная ловля есть главное их дело». А в 1920-е годы томский врач Александр Аравидский отмечал: «Пушной промысел — основное в жизни их, обусловливающий экономическое состояние семьи, быт и так далее». Таким образом, за 350 лет в жизни аборигенов Сибири произошел буквально тектонический сдвиг: от соответствующей своему времени экономики к хозяйству, основанному на охоте и рыбной ловле.

Помимо прочего, это может объяснить и то, почему в современной Сибири так вяло развиваются передовые технологии. Пока в экономике региона присутствуют сверхдоходы от ресурсов (будь то соболя или нефтегаз), современными технологиями никто всерьез заниматься не будет. Максимум эти технологии будут обслуживать ресурсодобывающую отрасль (этот факт мы уже констатировали относительно сибирских вузов — см. «Как бы высшее образование» в «Эксперте-Сибирь» № 21 за 2012 год). Для закрепления исторической аналогии приведем еще несколько свидетельств того, что принципы жизни и управления Сибирью поменялись мало. Так, с 1615-го по 1763 год в Москве действовал специальный Сибирский приказ, ответственный за развитие этой территории. Говоря современным языком — министерство по делам Сибири. В 1820 году государственный деятель Михаил Сперанский писал Александру I о главных проблемах Сибири. Они, по его мнению, таковы: «Непомерные расстояния от местных пунктов до различных административных органов управления», «нехватка местных дворян» (говоря современным языком — качественных местных управленцев), что приводило к «назначению губернаторами тех, за кем невозможно было установить эффективный контроль или надзор», малая и скудная заселенность региона, что часто имело своим результатом «слишком большой для данного числа жителей бюрократический аппарат». За это время трижды сменилось название метрополии Сибири, а проблемы остались все те же.

Советский проект

Пожалуй, лишь советский период в истории Сибири трудно назвать временем исключительно колониальной эксплуатации. Прежде всего потому, что в этот период государство начало активно вкладываться в развитие местной промышленности — впервые в сибирской истории. В результате, если в 1913 году на все Зауралье приходилось лишь 2% промышленного производства России, то к моменту распада СССР эту долю удалось довести до 24%. Причем это те 24%, которые до сих пор обеспечивают 2/3 валютных поступлений страны, ее потребности в топливно-энергетических и сырьевых ресурсах, то есть, по существу, выживание современной России.

Итогом советского периода можно считать и опережающие по сравнению с остальной страной темпы урбанизации Сибири: городское население с момента первой Всероссийской переписи населения в 1897 году увеличилось здесь в 55 раз (в целом по стране — в 11 раз). В годы Великой Отечественной войны Сибирь стала местом эвакуации предприятий, которые определили облик многих местных городов. Затем последовало покорение сибирских рек, а дешевая электроэнергия стимулировала развитие здесь тяжелой индустрии (цветной металлургии).

На этих стройках нужно остановиться отдельно. По сути, строительство ГЭС в Сибири стало первым примером в ее русской истории, когда территория осваивалась исключительно свободным трудом на рыночных условиях. Впоследствии эта же модель использовалась на освоении нефтегазовой Западной Сибири, где впервые был применен и по сей день действует экспедиционно-вахтовый метод (тогда как для функционирования Норильского промышленного узла или Колымских золотых приисков создавались большие стационарные поселения). Эти проекты были покрыты пеленой романтизма, и (что тоже впервые) в Сибирь поехали не исключительно за деньгами и свободой, а «за туманом и за запахом тайги». «Я на Сретенке жила // расстаемся с нею. // Газировку я пила —// Ангара вкуснее», — пишет в своей поэме «Братская ГЭС» Евгений Евтушенко (тоже, кстати, сибиряк).

Новые стройки хотя и быстро решили сразу несколько застарелых сибирских проблем (развитие местной промышленности, повышение уровня образованности населения), повлекли за собой последствия, большую часть которых нам еще только предстоит ощутить. Наиболее очевидное среди них — загрязнение среды проживания местных жителей. Так, в Красноярске в 1961–1963 годах из-за критической ситуации с качеством воды и воздуха было зарегистрировано 188 пациентов с брюшным тифом, притом что в СССР это заболевание было ликвидировано еще в начале 1950-х. Подобная ситуация сложилась и со сточными водами. Согласно данным экологических организаций, в начале 1960-х годов концентрация фенолов в Томи (которая проходит рядом с крупнейшими промышленными центрами Кузбасса — Новокузнецком, Междуреченском и Кемеровым) в районе Томска в 90 раз превышала норму. Мало что изменилось и сегодня — гости Томска удивляются тому, что в жаркую погоду в реке нет купающихся.

Не последними среди загрязнителей были и «секретные» источники — в первую очередь Семипалатинский ядерный полигон, в результате взрывов на котором в ряде районов Новосибирской области уровень концентрации цезия-137 и стронция-90 в атмосферных осадках в шесть-семь раз превышал средние показатели по СССР. В свою очередь выбросы вредных веществ в атмосферу к концу 1970-х годов составляли 34,2% от всесоюзного уровня, при этом города Сибири в среднем выбрасывали по 3,7 тонны отходов в сутки, тогда как поселения в европейской части России — только 0,7 тонны. «Экологический фактор размещения промышленных производств в то время никого не интересовал. Ресурсами управляли как потребители и мало думали о влиянии промышленности на окружающую среду. В результате были накоплены подобные экологические проблемы, которые не решить ни за год, ни за десятилетие», — констатирует заведующий кафедрой территориальной организации производства и экологии природопользования Новосибирского государственного университета экономики и управления Валерий Черданцев. Другими словами, территорию-то развивать начали, а вот о качестве жизни населения снова забыли. Впрочем, это нельзя списывать исключительно на «колониальную политику в Сибири». Такие же последствия на себе ощутила большая часть страны, ведь советский индустриальный эксперимент разворачивался повсеместно.

О том, что же делать в Сибири с такой плохой наследственностью, в последнее время говорят много как в России, так и за рубежом. Следует выделить американских писателей Фиону Хилл и Клиффорда Гэдди и их книгу «Сибирское проклятье: как коммунистические плановики выставили Россию на холод». Даже по названию книги вполне понятно, как относятся Хилл и Гэдди к прошедшим советским годам. Относительно их американские авторы используют говорящий набор эпитетов: «советская глупость», «монументальная ошибка», «индустриальная утопия», «продукт Гулага» и даже «главная цель создания Гулага». Сибирь они видят в будущем как территорию вахтового освоения — «лишнее» население должно переселиться в Европейскую Россию. Обратные идеи методично высказывают в СО РАН. Еще в 1980-е годы, когда само отделение было еще СО АН СССР, здесь готовился проект разворачивания современных производств, и ухода от сырьевой зависимости к так называемым вторым этажам экономики.

Очевидно, что в современной России роль Сибири также не переосмыслена и во многом определяется историческим опытом освоения этой территории. В качестве обычной и полноценной части страны Сибирь в федеральном центре не воспринимается до сих пор. Для нее постоянно ищутся какие-то особенные режимы и уникальные проекты. Положение усугубляется тем, что после монументальных строек времен СССР в Сибири резко ощущается отсутствие сигналов как со стороны власти, так и крупного бизнеса о том, что они здесь — всерьез и надолго. Все крупные инвестиционные проекты снова стали, по сути, временными: выкачать ресурсы (для этого возможно построить к ним дорогу), максимум — организовать простую переработку. Никакого серьезного развития внутреннего рынка, минимальные инвестиции в науку и образование — ровно настолько, сколько необходимо для жизни обслуживающего персонала. Это мало (или нисколько — с учетом развития экономики) отличается от того, что происходило с Сибирью все эти 430 лет — с самого начала ее колонизации. По существу, нет никакой разницы между деградацией хозяйственных укладов местного населения в XVI веке и деградацией высшего образования 450 лет спустя — это события одинакового исторического значения.

Для изменения колониального вектора развития Сибири нужны смелые шаги. Например, как бы это абсурдно ни звучало, перенесение сюда российской столицы (о чем недавно заявил Сергей Шойгу). Это было бы хорошим геополитическим сигналом не только для сибиряков, но и для всего мира — Россия за Уралом закрепляется всерьез и надолго. Пример такого мегапроекта располагается всего в 700 километрах от Новосибирска — новая столица Казахстана Астана. На те же нефтяные деньги город показал стремительный рост населения (в 2,6 раза за 15 лет — до 709 тыс. человек) и дал новый импульс развития центральному и северному районам республики.

Без таких шагов колониальный вектор развития Сибири только укрепится (новое Министерство по делам Дальнего Востока, судя по тому виду, в котором оно сегодня обсуждается, — не строитель, а эксплуататор). Это означает упрощение местной экономики (тотальное преобладание государственного сектора и сырьевых отраслей), деградация населения (вымывание креативного класса, отъезд образованного населения) и технологическое отставание от метрополии (наночернила как потолок инновационных достижений Новосибирска), рост сепаратистских настроений и расшатывание политической обстановки в регионе (вплоть до отделения от метрополии). Все колонии всегда проходят такой путь, и Сибирь — не исключение.

Новости партнеров

«Эксперт Сибирь»
№27-31 (339) 9 июля 2012
Сибирь как колония
Содержание:
Соболиная игла

Опыт русского освоения Сибири показывает: колониальная политика, основанная исключительно на вывозе ресурсов с территории, неизбежно ведет к деградации населения и подпитывает рост сепаратистских настроений

Реклама