Завтра может не наступить

Сергей Чернышов
17 сентября 2012, 00:00
  Сибирь

Руководитель Алтае-Саянской региональной программы Всемирного фонда дикой природы (WWF) Александр Бондарев — о лесных пожарах, ферросплавном заводе, Богучанской ГЭС, БЦБК и жизни сегодняшним днем

Фото: Виталий Волобуев
Александр Бондарев

Экологи — такие люди, которых воспринимают маргиналами, кажется, только в России. В остальном мире это полноценные участники экономических и политических процессов, постоянные генераторы актуальной повестки дня. Собственно, и российские экологи пока скорее являются участниками мировых процессов, для крупных же отечественных компаний они лишь стабильный внешний раздражитель. Однако ситуация меняется. Руководитель Алтае-Саянской региональной программы Всемирного фонда дикой природы (WWF) Александр Бондарев утверждает — российских экологов уже по крайней мере слушают.

— Пожалуй, главная экологическая тема этого лета — лесные пожары. Ваши специалисты предоставили данные, согласно которым правительственные оценки площади пожаров занижены в десять раз. Как вы проводили подсчеты?

— Я вам больше скажу — в Кемеровской области, по нашим подсчетам, официальные данные были занижены в 174 раза! Но там фактическая площадь очень маленькая, хотя для региона и 19 тысяч гектаров сгоревшего леса — значительная проблема. Как мы это делаем? Достаточно просто. В стране существует система мониторинга, в том числе и космического, которая все это фиксирует. А официальные данные — это цифры, которые передают наземные службы. Есть несколько причин, почему они занижают реальные цифры. С одной стороны, они по привычке думают, что их за это накажут. Дескать, деньги выделяются, а лес все равно горит. Но лес горит во всем мире — это нормально в некоторой степени. С другой стороны, с земли хорошо определяется лишь маленькая площадь, огромные пространства там точно не посчитать. Хотя на самом деле истина где-то посередине. Данные того же космического мониторинга искажаются, например, из-за дымового шлейфа и травяных палов. Все это спутник воспринимает как пожар.

Кроме того, есть и другая проблема. У нас есть огромные площади так называемых резервных лесов, где пожары просто не фиксируются. Вот там творится настоящее безумие. Мне приводили цифры в правительстве Красноярского края о гари в Эвенкии площадью 100 тысяч гектар — это невозможно себе представить. Но о тушении там и говорить не приходится. Во-первых, некому, во-вторых, это экономически нецелесообразно, в-третьих, такой пожар просто не остановить.

— То есть ситуация даже серьезнее, чем ее представляют госорганы?

— Все это действительно серьезно, и государство этого просто не понимает. Лесники по привычке стараются все это дело скрыть, как будто лучше кому-то будет. Хотя вообще-то нужно говорить о пожарах как о национальной проблеме. Вот смотрите — летом были задымлены, например, Томск и Красноярск. Людей успокаивали какими-то глупыми идеями, что якобы горит же лес и это экологически чистый дым. Бред в чистом виде! Там же все равно угарный газ, нужно было хотя бы форточку закрывать — людям же этого никто не говорит. Режим чрезвычайной ситуации нужно было вводить в городах, а не в лесу. И в частности, промышленные предприятия закрывать полностью на этот период, чтобы они не дымили. Потому что смог держит, не дает подняться промышленным отходам, и люди вдыхают эту химию. К тому же днем ничего не видно из-за смога, и они могут выбрасывать в атмосферу все что угодно. Откуда идет загрязнение — а черт его знает.

— У вас есть своя версия о причинах такой катастрофической ситуации с пожарами, кроме очевидных природных явлений типа жары?

— Жара, пожалуй, основная причина. Была аномально сухая зима. В Минсельхозе Республики Алтай мне вообще говорили поразительные вещи. У них зимой на южных склонах не было снега, и горы горели зимой. А зимой о них нельзя рапортовать, потому что просто не поймут. То есть было мало снега и было сухо. Такое уже было в 2010 году — когда горели подмосковные леса, и вся столица была в дыму. Но в Сибири тогда сгорело в пять раз больше леса, просто здесь это уже привычно.

Второй фактор — управленческий. У нас же за последние годы сократили 70 тысяч лесников — это те люди, которые физически находились в лесах. Потом лесное хозяйство разделили на две части: одни только контролируют, а вторые на договорной основе что-то тушат. Но в лесу-то должен быть один хозяин. Возьмите для примера Беларусь — они сохранили советскую систему хозяйствования, и когда стояла жара (а она везде одна и та же), то европейская часть России горела, а они нет. Потому что оказалось, что лесников у нас нет, техники нет. МЧС, которое все время твердит о своей всесильности, оказалось не готово к тушению лесных пожаров. Они могут потушить дом в поселке — там приехал к гидранту и взял воду. А в лес выехали, и оказалось, что попросту нет оборудованных машин. Кроме того, стало ясно, что и послать-то некого в этот лес — пожарников-десантников тоже процентов на 40 сократили. Сейчас что-то начинает восстанавливаться, например, лесопожарные центры. Но людей нужно готовить десятками лет! К тому же у нынешних десантников нет никаких социальных гарантий. Если погиб — дадут разово 100 тысяч рублей семье, и все. То есть они каждый день рискуют своей жизнью фактически ни за что.

— На следующий год уже есть какие-то прогнозы по засухе?

— Сейчас метеорологи уже боятся давать долгосрочные прогнозы. На следующее лето прогноз будет только зимой. Тогда будет понятно — много или мало снега ляжет. Если мало, то весной он быстро сойдет, все быстро высохнет, зелень отрасти не успеет. А сухая трава горит, как порох.

— Другая «лесная» тема — это вырубки. Вы их как-то мониторите?

— К сожалению, нет. Но у нас существует государственная система мониторинга, и она очень серьезная. Могу сказать, что лучше, чем следят за лесами власти Иркутской области или Красноярского края, не следит никто, в том числе и экологи. Система простая: они снимают вырубки и сравнивают их с прошлогодними. В результате выявляется много нарушений — до 30 процентов лесных массивов вырубаются незаконно. Хотя полной достоверной информации нет, я думаю, ни у кого. Особенно остро эта проблема стоит на Дальнем Востоке — там же прямой выход на китайский рынок. Из Сибири вывезти сложнее, и поэтому какая-то система контроля существует.

— Просто нас всегда пугают, что нелегальные рубки наносят экологии огромный ущерб. Это правда, или хватает вреда и от легальных?

— Тут сложно сказать. Вот есть цифра — 30 процентов рубок являются нелегальными. При огромных площадях это очень большой ущерб. Но гораздо большей проблемой действительно являются легальные рубки. Мы рубим по той же технологии, по которой наши предки рубили двести лет назад. То есть, пришли в девственный лес, срубили, все бросили и думаем, что все само собой восстановится. Ничего подобного! Могу привести цифры для примера. У нас огромный Красноярский край рубит легально порядка 10–12 миллионов кубометров в год. Беларусь, имея в 10 раз меньшую площадь, рубит такой же объем. Причем там уже нет первичных лесов — все восстановлено, то есть это хозяйство европейского типа. Или другой пример — Германия рубит в два раза больше леса, чем Россия. Повторю — они снимают с территории, в сто раз меньше нашей, в два раза больше леса, и у них нет проблем. Потому что они срубили и тут же посадили. Притом посчитали, сколько нужно срубить и посадить, чтобы этот процесс был непрерывным. В результате там уже на пятый раз проходят леса с рубками, и эта система работает более двухсот лет.

И возьмем Приангарье. Там наиболее продуктивные леса уже не восстановятся никогда. Мы рубим сук, на котором сидим. Ну хорошо, через 20 лет мы кончим эти территории, а дальше что? А наша сосна, между прочим, самая ценная в мире, и через 10–15 лет все это будет стоить втрое дороже. Поэтому сегодня единицы, конечно, обогащаются, но в целом страна беднеет. И мы живем в иллюзорном мире, что все так прекрасно. Хотя проблема уже реальна, осязаема. Если лететь из Красноярска в Москву на самолете, то видно, что в той же Томской области насколько хватает глаз растут березняки и осинники. Раньше там были сплошные сосняки, и их вырубили еще в 1950-е годы.

— Это вопрос психологии тех, кто рубит, и тех, кто этим управляет?

— Действительно, люди живут сегодняшним днем. У нас психология какая была, такая и осталась: Сибирь — это колония. И самое страшное: люди, которые здесь живут в третьем поколении, хозяевами себя все равно не чувствуют. Как приехали их отцы в 1930-е годы валить лес, так они и валят. А что они завтра будут здесь делать — никто не знает.

— Кроме лесов сегодня на повестке дня, кажется, две основные экологические проблемы — БЦБК и Енисейский ферросплавный завод в Красноярске. Как вы к ним относитесь?

— Давайте посмотрим на Красноярск. Там главная экологическая проблема — алюминиевый завод. Он выбрасывает в атмосферу 200 тысяч тонн отходов — только по официальным оценкам 80 процентов всех промышленных выбросов города. Тогда как в мире в промышленных центрах мощности таких заводов находятся в пределах 50–100 тысяч тонн. И когда на фоне 200 тысяч тонн выбросов от КрАЗа говорят о 4–5 тысячах тонн выбросов от ферросплавного завода — это затушевывание проблемы.

— А что скажете по поводу БЦБК?

— То, что там происходит — это преступление. Из-за Байкала когда-нибудь войны могут начаться — его нужно беречь как зеницу ока. В будущем это озеро может обеспечить России существование вместо нефти и газа, потому что вода уже скоро может стоить дороже углеродов. Поэтому нужно определять приоритеты развития, думать на 20–30 лет вперед. Если мы говорим, что Байкал — это стратегический приоритет, значит, нужно поставить там забор и никого туда не пускать. Нас постоянно чем-то успокаивают. Вот мы, дескать, опустились на дно и посмотрели, что там все чисто. Да еще и стакан воды выпили из сточных вод. Так вы пейте его каждый день — и тогда поговорим.

— Проблемы с водой действительно так реальны?

— Вот сейчас Китай забирает до 30% стока в верховьях Иртыша. Казалось бы, нам-то какое до этого дела, а нет — под Омском река уже пересыхает, и возникает необходимость строительства плотины. Поэтому хотя и кажется, что все это — вопросы заоблачной дали, это не так.

— Сейчас начали затапливать ложе Богучанской ГЭС. Известно, что на этот счет у экологов тоже есть своя позиция…

— Ее начали затапливать тихо. Раньше это была бы помпа на всю страну: «Мы перекрыли Ангару». А в этот раз — ни администрации, ни флагов, ни прессы. Только из этих соображений можно предположить, что там у кого-то рыльце в пушку, и они не уверены в том, что делают. По телевизору об этом не говорят, проблемы вроде как и нету. А ведь с Богучанской ГЭС связано много вещей, в том числе и регулирование уровня Байкала. Казалось бы, где эта ГЭС, а где Байкал. Но для того чтобы наполнить это водохранилище, нужно опустить уровень Байкала на метр. Когда-то при строительстве Иркутской ГЭС его уже подняли, а теперь должны опустить, чтобы наполнить очередную лужу. Кроме того, там же затопят 8–10 миллионов гектар леса. Это как в порядке вещей — топить лес, хотя ложе по всем законодательным нормам должно быть вычищено. Там этого не сделано. Лесники говорят, что они вывели этот лес из лесного фонда и для них это формально уже не лес. Так что можно топить.

— Есть ли какие-то экологические проблемы, которые не на слуху?

— Мы живем глобализмом. Эта психология у нас еще с советских времен. Мы все болели за каких-то негров в Африке, а своих проблем не замечали. Так и сейчас — на самом деле экологические проблемы у нас под носом. Например, если у вас рядом с домом стоит мусорный бачок, и его не чистят, — это и есть ваша экологическая проблема. И мы болеем за БЦБК, а мусорный бак так и остается нечищеным, и там уже крысы заводятся. Так что отсутствие чувства хозяина — это берется из обыденной жизни.

Сейчас идет битва за Арктику, там будут добывать нефть. Но у нас официально в Сибири на нефтепроводах происходит в год десятки тысяч аварий, и нефть выливается в болота. Там ее никто не видит, а если такая же авария случится в Северном Ледовитом океане? Там из-за холода уже ничего не восстановится. А вместо серьезного обсуждения идут какие-то странные предложения: давайте вывезем бочки с Новой Земли и дадим на это два миллиарда рублей. Ну давайте вывезем. Власть-то не совсем плохая. Она многих вещей просто не понимает. Сейчас пошли какие-то подвижки, нас хоть слушать начали, какие-то поручения давать. Прогресс идет, но медленно. Хотелось бы быстрее, ведь мы же здесь живем.