От Чужого к Иному

Игорь Ратке
4 февраля 2008, 00:00
  Юг

Северный Кавказ сегодня, как и полтора столетия назад, ставит центральную власть перед нелёгким выбором между путями цивилизации и культуры

«С траны не знали в Петербурге». Это Пастернак о Грузии. Но, всматриваясь в прошлое, в той мере, в какой его способны приоткрывать документы, начинаешь подозревать, что эти слова применимы вообще ко всей бескрайней державе. Складывается впечатление, что центральная власть, в XVIII веке почти внезапно ставшая властительницей пространств, превосходящих по своей площади все известные ей доселе мерки, то и дело пребывала в растерянности — уж очень пёстрый и неодномерный конгломерат земель, религий, культур ей достался.

Северный Кавказ стал почти неожиданным приобретением, результатом как вполне хитроумных, так и чуть ли не нечаянных политических сделок XVIII столетия. Почти на два века (начиная с появления в 1722 году петровских войск в Северном Дагестане) земли эти станут для империи и выгодной покупкой, и источником непрекращающихся мучительных раздумий, выливавшихся порой в крайне решительные действия. И о том, и о другом идёт речь в одном из самых захватывающе интересных выпусков издаваемой «Новым литературным обозрением» серии «Окраины Российской империи» — «Северный Кавказ в составе Российской империи» (М.; Новое литературное обозрение, 2007).

Впервые Россия столкнулась с миром, находящимся внутри совершенно непривычной системы ценностей. Это был не просто конфессионально иной мир — это был чужой, в чём-то пугающий в своей чуждости мир, живущий по другим этическим, поведенческим, мировоззренческим законам. Поэтому ХVIII век, «столетье безумно и мудро», долгое время пытается вести себя на Кавказе как на полигоне бесконечных проектов и прожектов — от екатерининской идеи христианизировать Кавказ, сделав его частью восстановленной Греческой империи, до павловской попытки растворить Кавказское наместничество в Астраханской губернии, то есть вообще лишить его какой бы то ни было культурной уникальности.

И лишь в XIX веке в действиях имперских властей на Северном Кавказе начинает просматриваться если не система, то определённая последовательность поступков. «Все Романовы революционеры и уравнители», — скажет Пушкин в 1834 году великому князю Михаилу Павловичу. Уравнительская деятельность Петербурга принимает порой самый причудливый характер, но всё же в последовательности ей не откажешь. Только последовательность эта носит двойственный характер: её всё время воспринимаешь как проявление то цивилизации, то культуры.

 pic_text1 ru.wikipedia.org
ru.wikipedia.org

Часто, едва ли не чаще всего, верх берёт цивилизация, с её безлично-безудержным напором. Формы различны. Проверенный, показавший свою эффективность путь оружия используется часто и упорно — с 1817 по 1864 годы. «Смирись, Кавказ, идёт Ермолов» — и он, герой всех войн с Наполеоном, вечный фрондёр, умудрявшийся ссориться и с Павлом, и с обоими его царствовавшими сыновьями, распускает местные суды, строит крепости с характерными названиями Грозная, Преградная, Злобный окоп, Внезапная, вырубает леса и выжигает аулы. Но в войне Россия и Кавказ увязают надолго. Да и война эта так не похожа на привычные, регулярные. Набеги, вылазки, долгие периоды относительного затишья — так что российские гарнизоны обрастают прочным и чуть ли не мирным бытом: лермонтовский Максим Максимыч, с его уютным образом жизни, уже и сам почти не воспринимающий происходящее как войну, тому пример. Отчаявшись победить в этой войне, по своему характеру предвосхищающей многие войны XX века, имперский Петербург ищет другие пути. Так, в попытке унифицировать бесконечно сложное местное обычное законодательство (адат) центральная власть всемерно поддерживает распространение ислама, надеясь, что шариатское право позволит более эффективно управлять этой непостижимой землёй, где одни наречия исчисляются многими десятками. А когда обнаруживается, что ислам — это не только право, но и религия, со своими представлениями о земле, небе и поведении тех, кто между, оказывается уже поздно, и Шамиль официально (в 1849 году) принимает титул халифа — повелителя правоверных.

Культурный путь империи основан на попытке видеть в туземном населении не пугающего Чужого, а Иного, имеющего на инаковость

Кавказская война завершилась в 1864 году. Волнения периодически вспыхивают снова и снова (самое мощное — в 1877 году), но в целом Кавказ покорён. Цивилизаторский пыл начинает сочетаться с культурным проникновением — появляется система так называемого военно-народного управления. Впервые эта схема была опробована ещё в 1852 году в Чечне, а в 1860-е годы распространяется на весь край. Горские селения превращаются в бессословные общины, управляющиеся по адату и шариату. Община отвечает за уплату налогов, поддержание правопорядка на её землях, выдачу разбойников и повстанцев, ремонт дорог и выделение подвод для нужд проходящих войск. Напоминает общину великорусскую, но есть и очень важные отличия: сохраняется выборность суда, Северный Кавказ (кроме христианского населения) становится одной из немногих территорий империи, свободных как от рекрутского набора, так и от всеобщей воинской повинности — на военную службу принимают только добровольцев. Сохраняются многие традиционные формы наказаний — штраф за пролитие крови, платежи за любое правонарушение в пользу пострадавшего и общины. Так постепенно возникает своеобразнейшая форма управления, причудливо сочетающая наивные попытки уравнительства всего и вся по имперскому образцу и широкую автономию в отправлении норм общежития. Это и есть культурный путь империи — основанный на попытке не нивелировать отличия, не видеть в «туземном» населении Чужого, пугающего и несущего неясную угрозу, а попытаться воспринимать его как Иного, имеющего право на инаковость — разумеется, в очерченных рамках, которые не дадут империи стать просто конгломератом территорий.

Амплитуду маятника «культура — цивилизация» на Кавказе можно проследить даже по портретам наместников — полноценных властителей края, равных по полномочиям министрам, подотчётных лишь императору, имевших право изменять общегосударственные законы применительно к местным условиям. Вот граф Михаил Семёнович Воронцов, герой Бородина, глядящий не «полу-», а совсем милордом и уж никак не купцом — проконсул, европеец, сахиб, строитель империи, стойко несущий «бремя белых». А вот князь Александр Иванович Барятинский, победитель Шамиля, закутанный в бурку, в папахе, с шашкой — прямой казак, если не горец (а разница между ними в XIX веке совсем не так уж очевидна, и в Терском войске в 1897 году по переписи православных 38 тысяч, а мусульман — больше 46 тысяч). И разница между властью, проводящей железные дороги, отменяющей рабство и унифицирующей законы, — и властью, умывающей руки, в недоумении смиряющейся перед непостижимостью подконтрольного ей мира — велика и памятна. Может быть, нигде в империи не были столь наглядными два лика власти — по-щедрински неуёмный в цивилизаторском раже и ищущий культурные пути, осторожный, мудро-сдержанный — как на Кавказе. Временами кажется, что центральная власть, устав и отчаявшись, разочаровавшись как в цивилизационном, так и в культурном варианте, готова обходиться с Кавказом по принципу «на тебе, Боже (точнее, Аллах), что нам не гоже». Иначе трудно понять развернувшееся с 1862 года правительственное финансирование мухаджирского движения, то есть массового переселения горцев в Турцию. В конце концов, это тоже путь решения проблемы — переложить её на чужие плечи.

 pic_text2 www.planetakrim.com
www.planetakrim.com

Рисковая вещь — параллели. И всё же порой очень трудно удержаться и не сравнить ситуацию на Северном Кавказе с американским Диким Западом. Благо и теории подходящие есть — Т.М. Барретта, например. Красиво и элегантно: противостояние обаятельного, невинного прошлого — и безжалостного настоящего. Первобытная простота и благородство нравов — индейцев ли, горцев ли — и целеустремлённая одержимость испорченных прогрессом «белых». Схема эта, восходящая к Руссо и Рейналю, не нова. Против её односторонности восставал ещё Честертон, безуспешно напоминавший, что, к примеру, ацтеки и тольтеки с их спортивными жертвоприношениями как-то не очень похожи на невинных в своей простоте обитателей погубленного европейцами рая. Впрочем, в эпоху политкорректности руссоистская модель прочно закрепилась в качестве одной из ведущих. Но у неё есть одно достоинство — на её фоне лучше видны исключения, которые переводят нас из сферы цивилизации в сферу культуры.

 Исключение — Натти Бампо, Зверобой, Кожаный Чулок, Следопыт — свой среди Чужих и Чужой среди своих. Исключение — Казы-Гирей, западный адыг, печатавшийся в «Современнике». Наконец, исключение — вся русская литература, в которой, по словам Марка Алданова, нет ни одного несимпатичного кавказца. В ней открывается иной путь общения с Иным — не превратить его в своё подобие, одев так же, обучив говорить на том же эсперанто, продавая ему то же и по тем же ценам, не подогнать его под тот или иной стереотип, а понять и увидеть. Путь этот не так уж долог. Между ещё наивно-ориенталистским «Кавказским пленником» Пушкина с его противопоставлением испорченного пленника и невинной черкешенки и толстовским «Хаджи-Муратом», в котором восхищение человеческой сложностью и масштабом берёт верх даже над вымученным авторским пацифизмом, расстояние меньше чем в век.

 Сегодня трудно отделаться от впечатления, что наши новорусские игры с «традицией» оказались совсем не играми. Что набившие оскомину своей претенциозностью и безграмотностью «еры» и «яти» в названиях банков, газет и нотариальных контор всё-таки сделали своё дело и опрокинули страну в прошлое, заставив её снова проходить тем же путём, которым она уже шла. У нас уже был свой Ермолов (конечно, маленький, игрушечный, но обладавший такой же властью над жизнью и смертью людей) — генерал Грачёв, вполне, наверное, подписавшийся бы под словами своего легендарного предшественника о том, что «жестокость здешних нравов нельзя укротить мягкосердечием». Сейчас на Северном Кавказе, похоже, снова начинается этап военно-народного управления — та свобода в рамках внешней лояльности, которой пользуется нынешняя Чечня (и которая, верно, не снилась генералу Дудаеву), вполне укладывается в его рамки. Правда, пока можно, наверное, говорить лишь о попытках идти этой стезёй — уж очень с ней трудно согласуется, например, усиление властной вертикали. Цивилизаторский путь всё больше обнаруживает свою исчерпанность — потребительский рай далеко не для всех выглядит раем (пример Ирака вполне убедителен). Цивилизация, с её властью над материальным миром, сродни магии — она может быть и белой, и чёрной, она этически нейтральна. Это короткий путь. Путь культуры не столь скор, но более верен.