Маленький человек Георга Кляйна

Вера Котелевская
13 октября 2008, 00:00
  Юг

Человек с родины Брехта, писатель Георг Кляйн посетил родину Шолохова и Чехова. Скептикам от словесности он живо доказал, что объявленный немецкими критиками «эндшпиль гуманизма» не состоится

Немецкий культурный центр имени Гёте не в первый раз привозит в российские города германских писателей. Охваченные программой Самара и Саратов, Ростов-на-Дону и Москва и даже далёкий Новосибирск на сей раз встречали прозаика Георга Кляйна — лауреата премии Ингеборг Бахман, снискавшего сравнения с самим Кафкой. Расхваленный одними как «фантастичный, гротескный и непостижимый», другими записанный в очередные плакальщики по гуманизму, он признаёт правоту и тех, и других. Субъективную правоту, как стало ясно из его фразы ростовской аудитории: «Одни критические отзывы обо мне — произведения искусства, другие же написаны в плохом настроении, по-видимому». В любом случае, попасть в ряд столь обязывающих имён — не только честь, но и груз. К тому же пал он на плечи уроженца Аугсбурга, не публиковавшегося до 1998 года, в почтенные 47. Это разительно отличает его от сотоварищей по премии — Михаэля Ленца, например, до того известного в узкой молодёжной среде как сочинителя забавных слэмов, или Катрин Пассиг, из «цифровой богемы» угодившей вдруг в писательницы. Их попадание в звезды произошло неожиданно легко. Выбор лауреатов на родине великой Бахман, в австрийском Клагенфурте, в последние годы всё чаще критикуется немецким профессиональным сообществом. Но всё громче звучит и другой, вроде бы объективный, аргумент — литература 2000-х изменила не просто представления о качестве текстов, но вообще об их природе. И если нашумевшего в 1990-х Томаса Бруссига, побывавшего в Ростове в 2005 году, и даже провокативного Кристиана Крахта с натяжкой, но можно отнести к «серьёзной» литературе, то поколение 30-летних перекраивает карту словесности радикально, протаскивая сюда клиповые и рекламные приёмы и особо не рефлектируя по этому поводу.

Георг Кляйн, награждённый премией Бахман в 2000 году за роман Barbar Rosa, никак не вписывается в этот тренд.

Свой среди чужих

Он доказал это своими выступлениями в Ростове и Таганроге с волнующе-старомодными интонациями писателя, живущего заботой о «большой литературе» и «маленьком человеке». Обезоруживал видимым отсутствием представлений о литературном пиаре. В Ростове так просто рассказывал шести-семи десяткам студентов, германистов и немногочисленным любителям словесности свою историю «Про немцев» (Von den Deutschen; отличное художественное исполнение рассказа на русском вела следом за автором актриса Ростовского молодёжного академического театра Ольга Калашникова). Если бы Вальтер Беньямин, предрекавший в 1927 году смерть рассказам, мог сегодня услышать или прочитать тексты Кляйна, возможно, он смягчил бы своё пророчество.

В рассказе нашлось, между прочим, место и сказочно богатой, по-народному мифологизированной русской стороне, где нефть фонтанами бьёт и где тесноту немецких долин собственным разумением не осилить. Существование между границами — политическими, географическими, языковыми — ключевая тема Георга Кляйна. А коммерческая «наивность» — вполне выверенная позиция человека, втайне претендующего на большее — место в истории литературы. «До 35 лет я написал очень много, и откровенно плохих страниц — тоже. Критика близких, особенно супруги, не позволяет мне впасть в манию величия. Хорошо, когда рядом есть человек, умеющий сказать: это плохо написано. Пишу я, быть может, для полусотни тысяч читателей, но это уже немало», — рассуждал вслух г-н Кляйн в зале Донской государственной публичной библиотеки (Ростов-на-Дону).

В Таганроге, гуляя по чеховским местам, сокрушался, что в родном Аугсбурге так и не поставили памятника Бертольту Брехту. Таганрожцы буквально заманили писателя в свои культурные сети: в списке лекций город не значился, как, кстати, и гонорар за сверхплановые публичные дебаты. Но библиотека имени Чехова шанса упустить не захотела, как и г-н Кляйн — возможности посетить родину автора, пьесы которого в Германии ставит каждый театр. Как рассказала Наталья Васильева, куратор культурных программ Гёте-центра в Ростове, особенно впечатлило Георга Кляйна детальное знакомство аудитории с его текстами — студенты читали их или в оригинале, или переведёнными в журнале «Иностранная литература» («Про немцев», 2003, № 9; роман «Либидисси», 2008, № 6).

По признанию Георга Кляйна, рассказ «Про немцев» был написан им на одном дыхании и по заказу одной из немецких газет аккурат к юбилею объединения западной и восточной частей страны. А тема воссоединения Германии, казавшаяся нам в далёком 1991 году такой чужой, звучит остро снова, когда в желании перекраивать чужую геополитическую карту уличены игроки большие и малые. По-старомодному «человечным» контраргументом в такой игре становится у Кляйна простой голос. Живой, возвышающийся или нисходящий до шёпота, ведущий грустно-смешную историю о любви на нейтральной полосе земли, именуемой «миротворческой зоной».

На резонный вопрос, для какой аудитории он пишет, немецкий литератор ответил философически: «Если бы я после кораблекрушения попал на необитаемый остров и знал, что остаток своих дней я проведу здесь один, в соседстве с попугаем, и если бы даже у меня оказалось много бумаги и карандашей, я не написал бы ни строчки. Ведь попугай не прочтёт написанного... Когда я пишу, я мечтаю об идеальном читателе — том, который обладает фантазией, воображением, который будет всё делать вместе со мной. Таким читателем, убеждён, должен быть и критик. Но, конечно, у меня есть огромное желание привлечь к своим книгам именно молодую публику, потому что, судя по собственному опыту, интенсивность восприятия в юности гораздо выше. Я радуюсь, если узнаю, что учителя читали на уроках литературы фрагменты из моих текстов или целые рассказы. А когда слышу, что молодые учителя сами зачитываются моими книгами, то ко мне и вовсе приходит предчувствие славы, надежда, что меня будут читать и после моей смерти».

Наивный юношеский вопрос об идеальном герое Георг Кляйн воспринял с неожиданной в наши дни серьёзностью: «Идеальный герой романа — это персонаж, героизм которого вначале вообще незаметен. Я сейчас работаю над произведением, в центре которого — шестеро детей. Настоящая героиня романа здесь скрыта. Идеальный герой — тот, кто входит в роман через заднюю дверь, совершенно волшебным образом. Читатель не готов к этой встрече, и его глубоко потрясает то героическое, что несёт вдруг герой в себе».

Что ж, почти по-чеховски. Видимо, такой скрытой «героиней» романа «Либидисси» является девочка Лизхен, которая на последних страницах из неприметно-безмолвствующего существа в ортопедических ботинках становится ангелом-хранителем шпиона преклонного возраста. Тот же не решается озвучить даже своё подлинное имя...

Чувство леса

«В этом зале, — обратился к ростовской аудитории г-н Кляйн, — я уверен, есть молодые люди, мечтающие стать писателями или уже пишущие — дневники, стихи, художественную прозу. В этом возрасте важно мечтать: каким я хочу быть писателем, как стать им? У меня такая мечта родилась очень рано. В детстве я с жадным любопытством наблюдал, как читает моя мама. Она была страстной читательницей, и кофе, который она так любила, всегда успевал остыть, забытый на столике рядом. Очень хорошо помню свои чувства в эти мгновения: я представлял, как хорошо, если бы книгу, которую она сейчас читает, написал я, а не Толстой или Хемингуэй. С мамой мы ходили за книгами к приезжавшей в наш квартал каждые три недели книжной автолавке. Это была своего рода передвижная библиотека. На руки выдавалось не больше трёх книг, и часто оказывалось так, что уже через несколько дней маме приходилось читать мои детские книги, а мне — осиливать то, что она взяла для себя. Так я приобщился совсем мальчишкой к “Войне и миру” Толстого. Может быть, именно из-за детского общения с художественным миром Толстого я особо выделяю этого автора. Но это не значит, что я принижаю Достоевского или Набокова, будто их книги можно спустить в подвал, а Толстого водрузить на самую видную полку».

В адрес новой русской литературы Георг Кляйн высказал избирательный восторг — отметил Виктора Пелевина и Владимира Сорокина. А вот личные отношения с немецкими коллегами-современниками у него особенно не складываются. Чего не скажешь о самой близкой коллеге — супруге Катрине де Вриз, с которой он растит двоих сыновей и написал уже не одно произведение. «Мы работаем за разными столами, в разных частях мансарды, разделённой стеклянной стеной. Видим друг друга через это стекло, когда пишем, пьём кофе», — улыбаясь, рассказывает Георг Кляйн.

Никакого соперничества — работают они на одном поле. Однако узнать, кто из супругов и что именно написал, как распределялись роли, можно будет узнать, по заверениям г-на Кляйна, лишь после их смерти. Вот тут и усомнишься в пиаровской недальновидности скромника Кляйна...

В море предсказуемых вопросов о «тайнах ремесла» необычно выделился вопрос о «чувстве леса». Ростовский фотограф Михаил Малышев, сделав свою «работу», остался послушать и обнаружил в рассказе следы этого чувства. Георг Кляйн порадовался вопросу: «Это некое коллективное чувство, свойственное многим народам. Путешествуя по России, я поймал себя на том, что наблюдаю за деревьями. В них особым образом соединяются два измерения — чувство продолжения жизни и чувство преходящего. Настоящего — и вечности. Вот берёзы уже пожелтели, но мы знаем, что будущей весной они снова зазеленеют». Ремарка из зала внесла в обсуждение неожиданно прагматический аспект: «Я служил в Советской Армии на территории бывшей ГДР в 1950-х годах, — признался немолодой любитель немецкой словесности, — и видел, как относятся немцы к лесу — к посаженному лесу. Перед учениями командование предупредило нас, что все деревья местной администрацией посчитаны и за каждое сломанное дерево воинская часть будет обязана заплатить 300 марок».

Георг Кляйн отреагировал собственной историей: «Мой опыт связан с другими военными впечатлениями. Недалеко от Аугсбурга, помню, американские танки повредили участок леса. Но, к счастью, дерево живёт гораздо дольше, чем танк...».

Вместо либидо: желание рассказывать

Жанр литературных чтений, нередко перерастающих в эффектную драматизацию и даже шоу, широко практикуется на Западе. У нас он никак не избавится от советского привкуса принудительно-добровольных встреч с идеологически комфортными персонажами. Но состоявшееся общение с Георгом Кляйном показало, как легко сегодня поменять стереотип, тем более что молодое поколение не обременено недоброй (а впрочем, доброй — тоже) исторической памятью. В интервью, данном «Эксперту ЮГ», Георг Кляйн не скрывал важности подобных живых контактов — как с родной, так и с иноязычной публикой. Они помогают ему расширить свой малый мир за счёт включения «иного», взглянуть на своё творчество новым взглядом.

— На немецком сайте single-generation.de вы внесены в катогорию авторов так называемого «поколения одиноких», «эры одиноких». Как вы относитесь к такой оценке вашего творчества?

— Меня не спрашивали, когда составляли этот каталог авторов и вывешивали там информацию обо мне и моих книгах. Дело, однако, не в этом. Есть модные темы, и названная вами — из таких. Но устаревают они очень быстро. А настоящей литературе, которой я вдохновляюсь и в которой хотел бы существовать, предстоит гораздо более долгая жизнь. Авторы, пишущие лишь для определённой группы читателей — для поколения одиноких в особенности — сами обозначили срок, когда их произведения умрут. Я не хочу быть модным автором.

— Вы, на мой взгляд, следуете традиции обстоятельного, вдумчиво-медленного повествования в духе Томаса Манна. Однако сегодня среди культурологов и искусствоведов бытует убеждение, что искусство рассказа как формы сохранения и передачи человеческого опыта умирает, что его вытесняют другие формы — визуальные, масс-медийные. Вызывают ли у вас тревогу подобные настроения, как вы оцениваете судьбу «рассказов»?

— Я согласен с тем, что сегодня сильна конкуренция между традиционными литературными формами и новыми, порождёнными техническими достижениями, средствами общения. Когда я прошу молодых слушателей перед своими чтениями отключить мобильные телефоны, я делаю это из хороших побуждений (я тоже выключаю телефон). Экран мобильного телефона — вот лицо конкурента... Но источник, питающий литературу, не умирает — он рождается вновь и вновь, и найти такой источник очень легко. Достаточно лишь поставить людей в ситуацию, когда им необходимо рассказывать что-то друг другу. Желание быть рассказчиком, мне кажется, живёт в каждом человеке. И если вы покажете собеседнику, что хотите слушать его рассказы — какие-то личные истории, шутки, потом немного печальных историй — он сделает ответный жест. У молодого поколения такое желание возникает особенно остро, и если бы мы остались в зале ещё на несколько минут, мы бы услышали первую историю, предложенную кем-то из аудитории...

— Не могли бы вы пояснить смысл названия романа «Либидисси»?

— В Новосибирске, общаясь со студентами Академгородка, я уже разъяснял смысл заглавия и финала романа. Но один разгневанный студент вскочил и заявил, что теперь ему неинтересно дочитывать роман до конца. Я обещал не повторять этой ошибки.

— В сборнике «Про немцев», в романе «Либидисси» вы разбиваете весь текст на примерно равные блоки с характерными названиями. Например, в «Либидисси» все они — обозначения человеческих взаимоотношений или чувств: глумление, благоволение, изнурённость, притяжение... Вы пытаетесь таким образом систематизировать картину мира? Почему именно так?

— Есть особый, естественный для каждого повествования ритм, как вдох и выдох. Некоторые тексты имеют очень сбивчивый ритм, словно дыхание быстро бежавшего человека. Наверное, если я напрягу мысль, я смогу проанализировать и сформулировать механизм рождения ритма... Но вообще-то он приходит неосознанно. Бертольт Брехт недаром иронизировал: «Спокойно строй массу планов — ни один из них не сработает». Структура, порядок рождаются вдруг, неожиданно, и в результате выстраивается всё здание романа, как по решётке кристалла.

— Вы получили премию имени Ингеборг Бахман. А ваш сборник «Призыв слепой рыбы» перекликается с её лирическим сборником «Призыв Большой Медведицы». Это случайное совпадение или намеренный приём?

— Действительно, такая связь есть. «Призыв слепой рыбы» — своего рода посвящение гению этой удивительной, необычайно драматичной писательницы. Мне кажется, она достигла высшей степени патетики, напряжения, которая может присутствовать в поэзии. И те читатели, которые знают её творчество, находят его отголоски в моих книгах, оно продолжает жить в них, преломлённое через моё восприятие...

— В романе «Либидисси» есть образ чужака, пришельца из другой культуры и, шире, есть тема оккупации города Иноземной державой. Что, по-вашему, делает человека «чужим» — внешние обстоятельства, например, жизнь в неродной стране, или внутреннее состояние?

— Главное в этой проблеме — опыт. «Чужое», «чужесть» (Fremdheit) — это элементарный чувственный опыт, который приходит к нам до рационализации переживаемого. Объяснения появляются потом. И, быть может, самый первый такой опыт соприкосновения с чужбиной — наше рождение, когда мы сталкиваемся со светом и воздухом. Но всякий раз мы без устали ищем противоположность ощущениям «чужого» — этой противоположностью являются «родина», «родной кров», «родной дом». В романе я пытаюсь уравновесить особые моменты чужого чувством невероятного счастья от обретения родины, дома. Иногда мне требуется 30 страниц, чтобы интенсивно прописать опыт познания «чужого», а потом выдать две, но куда более экспрессивные, страницы счастья от «своего». Первый момент встречи с родиной в романе — когда у героя появляется приёмная дочка, одна из немногих в городе Либидисси понимающая по-немецки. Когда я написал эту сцену, я пережил несравнимое чувство счастья от встречи с родиной. Надеюсь, что читатель испытывает то же самое.

— Вы путешествуете по России, посещаете разные города, общаетесь с разными русскими людьми. Не возникла ли у вас потребность написать произведение о русских — по аналогии со сборником рассказов «Про немцев»?

— У меня не просто желание возникло — я дал двойное обещание написать такое произведение. И в Новосибирске для выходящей там еженедельной немецкоязычной газеты я написал уже шесть главок о русских. Немецкий культурный центр имени Гёте разместит этот текст на своём сайте.

— Глобализация стирает уникальность целых культур. Как вы относитесь к декларируемой западными политологами концепции постнационального общества? Нужно ли сохранять сегодня уникальность — личную, ментальную, национальную?

— Я не стал бы так уж бояться глобализации. Вы знаете, я всегда остро ощущал, что мир — с одной стороны, очень большой, а с другой стороны — крайне мал. В маленькой кухне квартиры, где прошло моё детство, целый день звучало американское радио. Мама моя работала няней в американской офицерской семье и немного знала английский. А я уже к 14–15 годам, поднаторев на уроках иностранного языка, мог говорить по-английски лучше, чем она. Как-то она попросила меня перевести на немецкий её любимые американские песни. Это был важный момент в становлении моего мироощущения. Ведь что происходило? Ты вдумываешься в текст на чужом языке, пытаешься понять чужую культуру, но когда переводишь на родной язык, то возвращаешься к себе. И сейчас, когда мы с вами беседуем на разных языках, происходит то же самое…