Футурошок по-российски

Ростовский художник и фотограф Сергей Сапожников портретирует своё поколение. А зритель узнает в этом портрете гримасы человека «перехода» — уличного, эпохального

Одна из новых фотографических серий Сергея Сапожникова называется «Рабочий». Вот некий бывший рабочий бывшего же завода. Ландшафт и интерьер — закрывшийся несколько лет назад сахарный завод в Шаргороде, что в четырёх часах езды от Киева. Рабочий — не настоящий, да и завод — скорее топос, таких много на постсоветском пространстве. На снимках человек в телогрейке ищет себе место в пыльных индустриальных декорациях (завод — мёртв). Стоит на коленях, то ли молится, то ли шепчет что-то, взбирается по трубам, мостится на ночлег на сомнительного вида рогожу, скручивается в позе «зародыша»…

«Этот рабочий-инкогнито отработал на заводе всю жизнь, — комментирует серию сам автор, — и ничего больше не умеет. Весь город работал на этот завод. Теперь город стал. Вот человек и пытается обустроить свой дом здесь. Повторяет каждодневный ритуал. Это театр его жизни: проснулся, прошёл через проходную, закрутил гайку, включил-выключил — получил деньги. Он не может понять, что произошло, как дальше жить. Темно, запустение, падает штукатурка, снег вваливается в окна, оседает на ржавеющих трубах и агрегатах. О чём он думает, мы не знаем. Но в этой ситуации он безоружен, как ребёнок, охраняющий место своих игр, которое уже никому не нужно. Он пытается имитировать жизнь, но он уже умер. Повис между вчера и сегодня».

Сергей Сапожников убеждён: современное искусство пытается показать что-то промежуточное, незаконченное, историю того, кто вылетел из системы и заново ищет своё место в мире. А в Шаргороде — кстати, «резиденции» актуальных художников из разных городов России и СНГ — будет открыт музей современного искусства.

Под обломками системы

Вчера — два-три года назад — Сапожников ещё обивал пороги ростовских галерей, предлагая себя бесплатно. Отказывали все. Исключением стали разовые проекты, поддержанные то арт-кафе Belle etage, то командой кинотеатра «Буревестник».

Сегодня питерская галерея «D137» организует его вторую персональную выставку. Сергей Сапожников входит в постоянный список авторов «D137», в фонде которой — работы основателя питерского неоакадемизма Тимура Новикова, Георгия Гурьянова, а в послужном списке — выставки и проекты Айдан Салаховой, Олега Кулика и других знаковых фигур художественного процесса 1990-2000-х. Работы Сапожникова находятся в коллекциях Артемия Троицкого (которому, кстати, предстоит курировать новую выставку ростовского художника), голландского артхаусного режиссёра Йоса Стеллинга, итальянца Альберто Сандретти, обладателя одного из богатейших собраний русского искусства второй половины ХХ века. За плечами у 25-летнего автора — десятки коллективных выставок и биеннале, в том числе, например, международная молодёжная «Стой! Кто идёт?». Как куратор Сергей Сапожников, наверное, без ложной скромности может упомянуть и ростовский проект «О смертном в искусстве» 2008 года, в рамках которого он собрал работы трёх поколений актуальных российских художников и посвятил выставку памяти Николая Константинова, участника знаменитой андеграундной группировки 1990-х «Искусство или смерть».

 pic_text1

И всё-таки этот список «заслуг» ничего не расскажет о главном — что и как делает в искусстве Сергей Сапожников.

При первом приближении это укладывается в навязшее в зубах слово «шок». Не поведенческий (Сергей — человек без малейшей экзальтации), а эстетический и этический. Точнее, футурошок.

Образный ряд отбрасывает зрителя к его собственным потрясениям, запрятанным и заглянцованным. С историческими переменами каждый справляется в одиночку — словно доказывает автор. Неудобные, угрюмые персонажи его коллективных триптихов, диптихов — соучастники социального месива, внезапно ощутившие недоумение и беспокойство по поводу собственной роли в этом театре. В отличие от техногенной, кислотной колористики мегаполисов, из фона которой фигуры с трудом прорываются к зрителю и в которой не распознать ни одного природного объекта, персонажи Сапожникова скорее живы, чем мертвы. Но жизненность даётся им с каким-то невероятным трудом: сквозь монолит налипшей маски «я» пробивается с воем и гримасами, не удостаивая зрителя созерцанием классической красоты. Российский человек из толпы, человек эпохи перехода силится что-то сказать, даже прокричать с картин Сапожникова. Но губы его сомкнуты, взгляд напряжён. Как в пьесе Эжена Ионеско: оратор — нем и глух, стулья — пусты, окрест дома — бесформенный океан.

Сергей Сапожников — художник без «школы». Образование — психологическое. Начинал как уличный граффитист; оттуда особая монументальная техника, любовь к кислотным цветам. Но урбанизм разбавлен иконописью и много чем сверх того. Серия картин, которая сейчас готовится к питерской выставке, пестрит ликами и масками — в их физиогномической пластике проглядывают типажи, вынырнувшие из брейгелевских коллективных бесчинств, сошедшие с русских икон и фресок, ворвавшиеся с полотен соцреализма и египетских барельефов. Техника — смешанная: акрил, масло, пастель. Мироощущение — катастрофическое. Стиль близок экспрессионистам, но лишь в своей «кричащей» подвижности и очевидной внеисторичности (футурошок знаком и эпохе барокко, и безвременью Первой мировой, и постсоветскому обществу потребления).

У Сапожникова ощутимо желание существовать вне стиля. Попытку выйти за пределы стиля ещё последний платоник XX века Альфред Уайтхед трактовал как разрыв с Системой, маскирующейся всякий раз под новые идеологии. Во всяком случае, герой картин, фотографий и видеоарта Сапожникова постоянно пытается подняться из-под обломков очередной системы — пусть и с маленькой буквы. В картинах уже упомянутой серии, названия у которой ещё нет, этим заняты многочисленные посетители дискотеки (в данном случае «система» — это общество потребления). Они чужие на неоновом празднике. По мысли автора и куратора, открытие выставки будет организовано как дискотека с мощным звуком и светом. Светоотражающие краски на картинах дадут резкий визуальный эффект, а лица персонажей потеряются в этом калейдоскопе. Таким вот образом реализуется аллегория чужести.

Другой образчик спора-притяжения с Системой — фотосерия «Боярин». Видеоряд читается как ироническое путешествие в Историю. Корни, приобщиться к которым так тщится одетый в дизайнерский «кафтан» ролевой «дворянин», придавливают его. Их мощь сильнее отдельной человеческой единицы, которая вся — в расползающемся, как ризома, Сегодня. Древа как целого уже и нет, оно порублено. Удел симпатичного молодого человека, в постановочных позах ностальгирующего по Генеалогии, — фотосессия open air. Свежий воздух на заброшенной лесопилке — этого уже достаточно, чтобы стать более или менее реальным. Внеисторичность осмыслена здесь как драма. Стать органическим, настоящим — почти неосуществимая для современника задача.

В фотографических сериях Сапожников, хочет он того или нет, выступает как репортёр российского футурошока. Со спонтанным схватыванием остросюжетного соседствуют собственные философемы. «Серия» в его творчестве — раскадровка видеопотока, который, в свою очередь, есть фиксация постановочных актов. В этом перетекании жанра перформанса в акцию, следом за которым идёт фиксация на видео- или фотоплёнке, формуется авторский документальный спектакль.

Другая фабрика

 pic_text2

К проектам фотовыставок художник предпочитает подходить неакадемично. Серию «Рабочий», например, хочет показать на легендарных парамоновских складах Ростова. Заброшенные «коробки» почти полуторавековой давности, исторический памятник ростовскому духу предприимчивости, они протянулись вдоль правого берега Дона и служили когда-то вместилищем зерна и прочего купеческого добра. Сейчас там — стены и вода. «Пустить бы спасательные надувные круги по воде, — рассуждает Сергей Сапожников, — и в них — большие фотографии. Будет некоммерческое событие для тех, кто интересуется современными движениями. А в музее — скучно».

Спор между «академиками» и «актуальщиками» наш собеседник решает в пользу талантливых: «Трагедия в том, что люди заканчивают худграф, Грекова (РХУ им. Б. Грекова, художественно-графическое отделение РГПИ ЮФУ. — “Эксперт ЮГ”), и думают, что поэтому они — художники. А на самом деле — нет. Но нельзя же себе признаться, что четыре-пять лет страдал ерундой — и люди мажут что-то на холстах. А там нет ничего, даже ожидаемого академизма, школы». Да и ремесленного качества сегодня, убеждён Сапожников, недостаточно, чтобы создать нечто большее, чем декор. Адекватным нынешнему состоянию в культуре он считает, например, московский Институт проблем современного искусства Сороса, в котором сейчас и учится на вечернем отделении: «Мы изучаем только новейшее искусство последних десятилетий, а в связи с ним — философию, арт-менеджмент, кураторское дело, — рассказывает Сергей Сапожников. — Обучение длится один год в форме мастер-классов и лекций, которые читают действующие художники, искусствоведы, кураторы, сотрудники музеев. Например, нам читали Марина Абрамович, легендарная участница европейских перформансов 1960–1980-х, Вадим Захаров — московский концептуалист. Практика проходит на выставках: студентов приводят, сам художник рассказывает о своей концепции, карьере, отвечает на вопросы. Это живое образование, где всё построено на коммуникации. Ты начинаешь понимать, что происходит в арт-бизнесе и как в нём ориентироваться. Регулярно устраиваются экспозиции самих студентов. Одно из главных требований — берут только действующих художников, имеющих какое-то базовое образование, необязательно связанное с изобразительным искусством. Экзаменов вступительных нет: показываешь работы и проходишь творческое собеседование. Желающих множество, но отбор жёсткий».

Едва начав карьеру, художник в глубинке, каковой является, увы, и южный город-миллионник, убеждается, что галеристы попросту не хотят рисковать, раскручивая кого-то «с нуля». «Дальше салона мало кто идёт, — признаётся Сергей Сапожников. — Смешивают картины разных уровней, “сувениры” и оригинальные вещи. Никто не просвещает потребителя, не объясняет ему, почему он должен заплатить за этого художника 100 тысяч рублей, а за другого — пять тысяч. Но вкус-то может развиваться только событиями — акциями, выставками, дискуссиями. Быть провинциальным — это значит ничего не хотеть. В Москве и Питере галерейщики активно работают с начинающими, там острая конкуренция между молодыми. Например, Ольга Свиблова открыла школу фотографии имени Родченко. В провинции и публика, и художники отстают от культурного процесса лет на сто. Ставку делают в основном на интерьерные картины, “дизайн”. Но, в отличие от искусства, такие вещи не решают мировоззренческих задач, не обладают бытийной ценностью. Искусство же должно колбасить, переворачивать что-то в тебе. Потрясать».