Архисвоевременная книга

Николай Проценко
26 апреля 2010, 00:00
  Юг

Книга русско-американского социолога Георгия Дерлугьяна «Адепт Бурдьё на Кавказе» стала едва ли не первой масштабной попыткой вписать кавказские события ХХ века в контекст всемирной истории на материале биографии нашего современника — первого президента Конфедерации горских народов Кавказа Юрия Шанибова

Название книги и её подзаголовок — «Эскизы к биографии в миросистемной перспективе» не должны смущать «неподготовленного» читателя. Дерлугьян — прекрасный стилист, и его исследование ориентировано на «думающую» аудиторию в целом, а не только на коллег по научному цеху, что определённо ставит книгу в ряд интеллектуальных бестселлеров. На её страницах, помимо теоретического анализа, можно найти и развёрнутые очерки о странствиях автора по Кавказу, и его воспоминания детства о жизни в родном Краснодаре, и множество мастерски выписанных портретов героев недавних кавказских событий. Как это часто бывает, книга стала не результатом изначально сложившегося замысла, а была собрана автором за долгие годы. Между знакомством автора с Юрием Шанибовым зимой 1997 года и выходом монографии на английском прошло восемь лет, а в России это, по сути, вообще первая большая книга Дерлугьяна в авторизованном переводе — до этого на русском выходили лишь его интервью и статьи (в том числе в «Эксперте»). 

Забытый герой

Фигура крупнейшего французского социолога ХХ века Пьера Бурдьё возни­кает в заглавии книги совершенно закономерно. Удивительно, но между жизненными траекториями Бурдьё — признанного лидера европейской социальной науки — и Шанибова — преподавателя научного коммунизма в провинциальном Кабар­дино-Балкар­ском университете, в конце 80-х ставшего крупнейшим общественным деятелем Северного Кавказа, а ныне основательно забытого, — обнаруживается немало общего. И Бурдьё, сын мелкого почтового служащего с пиренейской окраины Франции, и «простой советский черкес» Шанибов принадлежат к поколению, на глазах которого происходили крупнейшие глобальные трансформации послевоенной эпохи, когда, по образному выражению британского историка Эрика Хобсбаума, для 80 процентов человечества внезапно окончилось Средневековье и традиционная сельская среда резко приблизилась к большому миру. Провинциал, причём не обычный, а выходец из горской среды, оказавшийся в этом самом большом мире, — таков магистральный сюжет биографий Шанибова и Бурдьё, между которыми есть даже лёгкое внешнее сходство, не говоря уже о порывистом нраве и личной харизме. В самом деле, приезжая по делам в Нальчик, невозможно снова не встретиться с Шанибовым, который в свои семьдесят пять производит такое же впечатление, как на тех страницах книги, где речь идёт о его молодости. Здесь уместно вспомнить понятие «габитус» — знаменитый термин Бурдьё, обозначающий набор устойчивых черт и особенностей, которые в своём поведении воспроизводят различные классы и группы общества. Именно эта категория в книге Дерлугьяна становится мостиком, соединяющим биографию отдельного человека и крупномасштабные процессы большой, «структурной» истории, которые чаще всего выходят далеко за рамки срока человеческой жизни.

«Боевитому габитусу» горцев в книге посвящено немало страниц, и биография Юрия Мухаммедовича Шанибова — большого, кстати, почитателя творчества Бурдьё — выступает своего рода коллективным воплощением судьбы горских народов в советскую и постсоветскую эпоху. Сын погибшего в Великую Отечественную кабардинца, Шанибов после войны попадает из родного села в Нальчик, где заканчивает интернат для лучших учащихся Кабардинской АССР, а затем, уже в хрущёвскую эпоху, — юридический факультет Ростовского университета. В начале шестидесятых Шанибов сначала становится директором районного Дома культуры, где успешно борется с процветавшим в те времена хулиганством, пишет разоблачительные статьи в местной газете и на волне «оттепели» оказывается сначала секретарём по пропаганде и агитации республиканского райкома комсомола, а затем — районным прокурором. Но с приходом к власти Брежнева Шанибов отказался принять новые правила игры, и о номенклатурной карьере приходится забыть: теперь он всего лишь университетский преподаватель научного коммунизма. Однако «боевитый габитус» берёт своё: на лекции Шанибова ходят толпы студентов, а сам он активно занимается организацией студенческого самоуправления — по признанию самого Юрия Мухаммедовича, «Педагогическую поэму» Макаренко он знал наизусть. Кстати, чем-то подобным в те же годы занимался Георгий Петрович Щедровицкий — его знаменитые «оргдеятельностные игры» тоже были своего рода тренировкой навыков принятия самостоятельных решений, не случайно из среды методологического кружка Щедровицкого вышло немало российских реформаторов начала 90-х. Однако и Шанибов, и Щедровицкий (судя по его мемуарам) не уходят в андеграунд, остаются нормальными советскими гражданами, реализующими свои творческие амбиции через сложившиеся социальные структуры, в первую очередь университет. Более того, Шанибов в статусе аналитика сотрудничает с КГБ, считая эту структуру единственной оппозиционной силой в СССР, и в его университетском кабинете до сих пор висит портрет Андропова.

«В 89-м году меня пригласили выступить перед руководством республиканского Комитета, рассказать всё, о чём я говорил в своих открытых лекциях, — вспоминает Шанибов. — Я приехал — в зале сидит весь аппарат КГБ республики, и я открытым текстом сказал, что разрыв между самообманом и реальностью, когда партия говорит одно, а страна идёт по другому пути, — это долго не продержится. Когда я закончил выступление и пошёл к выходу, ко мне протянулось два ряда рук».

Перелом в биографии Шанибова наступает именно на рубеже 80-х и 90-х, когда внезапный распад структур государственной власти в Советском Союзе дал неожиданный шанс тем, кто прежде о политической карьере даже не помышлял. В условиях краха старых институтов новые борющиеся за власть коалиции могут приобретать неожиданные формы и драпироваться в самые экзотические одежды, и вот вчерашние советские граждане уже форсированно осваивают термины «демократия», «либерализм», «консерватизм» и, конечно же, «национализм». Последний путь был наиболее предсказуем для Кавказа — так Юрий Шанибов превращается обратно в Мусу Шаниба, вспомнив по прошествии десятков лет своё родовое имя.

Сегодня, спустя почти двадцать лет, история несостоявшегося проекта Конфедерации горских народов Кавказа может показаться незначащим эпизодом на фоне тогдашних «разворачивавшихся процессов», а самому Шанибову обычный историк, скорее всего, отвёл бы более чем скромное место «кавказского Собчака», по чьему-то пренебрежительному определению. Однако социолог Дерлугьян не просто описывает события — его интересует их интерпретация в горизонте «пространств возможности». Иными словами, Дерлугьян оспаривает расхожий тезис о том, что история не имеет сослагательного наклонения, показывая весь спектр возможностей, которые возникали перед советским обществом времён горбачёвской модернизации. «Если бы, допустим, Горбачёву удалось реализовать программу перестройки, то расширенный таким образом Евросоюз формировался бы вокруг треугольника Москва — Париж — Берлин, и Муса Шанибов был бы сегодня либеральным европейцем, как Романо Проди или Вацлав Гавел». Тем более ценной книга оказывается для нынешней ситуации, когда перед Россией в очередной раз стоит задача «великой трансформации», а проблема потенциального распада государства регулярно декларируется на протяжении всей короткой новой российской истории.

Знакомые незнакомцы   

Главы, посвящённые трансформациям советского общества на национальных окраинах Союза, — самые интересные в книге Дерлугьяна. Отдельно стоит остановиться на описании автором событий в Чечне и их главных героев, которые в массовом сознании благодаря пропагандистской машине давно превратились в сущих исчадий ада — о том же Шамиле Басаеве давно уже не говорят публично иначе как о воплощении мирового зла. Между тем, нелишне вспомнить, что любой «архитеррорист» таковым не рождается: «Его первой (и единственной) мирной работой была должность “техника-животновода”. Шамиль всегда отличался если не прилежанием, то честолюбием, упорством и способностью руководить сверстниками. На вопрос, кем бы он мог стать, если бы советский строй сохранился и продолжал задавать жизненные возможности, мне отвечали, что Шамиль бы непременно стал начальником чего-нибудь, скажем, родного колхоза или заводского цеха. Как тут не вспомнить, что некогда и Осама бен Ладен по специальности был инженером-дорожником». А вот кем на самом деле был зловещий «чеченский Геббельс» Мовлади Удугов: «Столь важное в глубоко патриархальной Чечне семейное происхождение Удугова окутано некой неловкой тайной, намекающей на незаконнорожденность. Бывшие однокурсники вспоминали, что он слыл гордым и замкнутым одиночкой, никогда не пил и не встречался с девушками. На его книжной полке почётное место занимали биографии Цезаря, Наполеона и Черчилля. С приходом перестройки Удугов стал писать на русском статьи для “неформальной” прессы на разные радикальные темы: борьба с бюрократизмом, демократизация, идеалы подлинного социализма, экология, сохранение национальной культуры». В том же ряду — актёр грозненского драмтеатра Ахмед Закаев, поэт-романтик Зелимхан Яндарбиев, комсомольский активист Салман Радуев и, разумеется, бравый генерал советских ВВС Джохар Дудаев. Это исключительно верный подход к пресловутому «образу врага»: не демонизация, а демистификация противника, не расхожие суждения о неком специфическом «кавказском менталитете», а трезвый научный анализ, изложенный доступным языком. Именно поэтому книга Георгия Дерлугьяна обязательно должна быть прочитана теми, кто сегодня делает кавказскую политику.

Ещё одно важнейшее достоинство книги заключается в том, что события на Кавказе вписаны автором в мировой контекст, и здесь возникают совершенно неожиданные параллели, например, между установлением горской военной демократии на рубеже XVIII–XIX веков и изгнанием этрусских царей из Древнего Рима, не говоря уже о современных аналогиях, выходящих далеко за пределы Кавказа. Это также неслучайно: Георгий Дерлугьян — один из учеников крупнейшего американского социолога Иммануила Валлерстайна, основателя школы миросистемного анализа, одного из магистральных направлений современной социологии. С точки зрения этой теории, то, что произошло с Советским Союзом, есть не более чем неудачная попытка вписаться в закрытый клуб государств «миросистемного ядра» при помощи стратегии догоняющего развития.

Такой подход к советской — и российской в целом — истории в принципе исключает какое бы то ни было утверждение нашей исключительности, нашей особой миссии. По этому пути — пути догоняющей модернизации — уже с разным успехом шли многие латино­американские страны, Турция, Япония, Южная Корея, сейчас идёт Китай. Иными словами, мы не уникальны. Тот же Валлерстайн где-то обмолвился, что нет никакой особой разницы между траекториями России и Португалии, а сам Дерлугьян, в 80-е работавший в Африке, вспоминает, что специалисты советского Госплана с неожиданностью обнаружили, что всю первичную работу по планированию «национального развития» бывших колоний за них уже сделали ушедшие португальские колонизаторы. Возвращаясь к теме Кавказа, можно сказать, что если Россия после развала Советского Союза всё более явственно дрейфует в сторону мировой периферии, то Кавказ оказывается в положении «периферии периферии», со всеми вытекающими последствиями, главное из которых — слабая государственность. Но сама возможность принципиально нового понимания того, что с нами происходило и происходит сейчас, уже многого стоит.   

«До того, как я прочитал книгу, мне казалось, что всё происходящее на Кавказе, — это уникальное явление, — признаёт сам Шанибов. — Поэтому для меня было совершенно удивительным то, как наши события вписываются в мировой контекст и оказываются в одном ряду с происходившим в Югославии, в Африке и других регионах. В какой-то степени эта книга прорвала внутреннюю изоляцию, в которой мы находились. Мы спорили, шумели, что-то делали, но при при этом пребывали в изоляции от мира, а книга Георгия дала нам возможность посмотреть на себя со стороны».