Дада против орднунга

Вера Котелевская
26 апреля 2010, 00:00
  Юг

Первый российский тур немецкой неодадаистской группы Baby Bonk начался с Ростова-на-Дону. Здесь трио интеллигентных авангардистов снискало любовь студентов, но вызвало рафинированную усмешку знатоков джаза

Немецкий центр им. Гёте если и привозит в Россию современных музыкантов, то уж наверняка авангардных — таких, что сам немецкий классик содрогнулся бы от их какофонических экспериментов. Достаточно вспомнить обескураживающий визит изобретателя даксофона Ханса Рейхеля сотоварищи: сюрреалистические стоны и хрипы его изобретения надолго запомнились в Ростове как фанатам, так и гонителям авангарда. Никаким германским орднунгом и тем паче «веймарским классицизмом» не веет и от музыки Baby Bonk, которую приливами молодого ора встречала студенческая публика на клубной сцене Out Hall. Завсегдатаи джазовых четвергов, которыми славно это место, прослушав несколько треков на сайте группы, даже не появились. Это в послужном списке у трёх ребят возраста соответственно за 30, за 40 и за 50 — джазовые академии Европы, а один из них, Михаэль Гринер — и вовсе преподаватель ударных в дрезденской Musikhochschule. На самом же деле они искренне следуют заветам дада: коктейль всего и вся, и прочь от порядка.

Прочь от порядка

«Это всё что угодно, но только не джаз, — резюмировала Ольга Коржова, легендарный ростовский джазовый критик, соорганизатор местного концерта Baby Bonk. — Это смесь фанка и хэви-металла, любопытное явление в русле неодадаизма, в основе которого — идея “подальше от серьёзности”. Они и были от серьёзности очень далеко. Я называю это пуантилизмом: фрагментарность звукового потока, игра всяческими точками, между которыми пытаются найти соприкосновение. Эффектно звучат всевозможные примочки для инструментов, у них таких целый чемодан. Играет, к примеру, труба, вдруг раздаётся вокал — а играет труба. Играют ногами, нажимая на всевозможные педали. Аттракцион! Молодёжи нравится! Хотя на дисках музыка иная, чем в концерте, это более последовательно музыка, не предназначенная для живого исполнения и сценического контакта. А на сцене — попытка найти себя и творить себя звуками соразмерно внутренним потребностям». Джем-сейшн с ростовскими джазовыми музыкантами Евгением Соколовским и Максимом Кабальскисом показал, что неодадаисты свинговать не склонны, джазовые стандарты исполняют как фанк или поп — по мнению Ольги Коржовой, не владеют этой традиционной джазовой техникой.

Возможно, в Воронеже и Саратове берлинскую команду меломаны встретили бы более лояльно. В Ростове же, городе знаменитой детской джазовой школы, мощных джаз-бэндов с историей, к экспериментам относятся ревностно. Здесь джаз — уже традиция, и ломать её «дозволено» не всяко и не всякому. И столь свежий жест из Европы, честно говоря, порадовал.

О визитной карточке, идеологической подкладке своих ироничных экспериментов, ребята из Baby Bonk позаботились — от иных жестов прямо концептуализмом потянуло. Сайт нашпиговали эстетскими отсылками и весёлыми поп-артовскими постерами. Из самоопределений («бонко-софия»): бурлескная барная музыка, тупые бездумные битники, бравурные ублюдки, бульон из би-бопа, стилевой салат… Рядом с «оргией» соседствуют «оптика» и «официоз», «ураган» уравновешивает «мантию», а «нирвана» рифмуется с «некромантией» и «нимфами». В общем, всё — как у ортодоксальных дадаистов. (Дада — всё и ничто, начало и конец, жизнь и разрушение и т. п.). Завершается же программное словоблудие и вовсе невербальным почти, а так, графическим экзерсисом — BonkManifest’ом. Выкрики вроде ла-ла-ла, у-у-у, препинания, точки-тире, косноязычие, едва различимое, расчленённое на буквы слово trompete («труба» то бишь) и — единственно читабельное слово в хвосте — undschluss… Конец, конечно, но с многоточием! Как и полагается в финале «неодадаистского манифеста».

Альбомы тоже — программно-инфантильные: Mama, Baby Bonk sagt die Wahrheit (Baby Bonk вещает истину). Ну, не то чтобы, как первые дадаисты, бэби-бонковцы «рвут на части понятия этики, культуры и внутренней жизни, являющейся одеждой для слабых мышц» (так прорицал гуру 1910-х Рихард Хюльзенбек). Но не без юмора, тотального такого, не оставляющего шанса: ни сентиментальности (Dodgie style из Baby Bonk sagt die Wahrheit — отличная иллюстрация), ни попсовым клише (очень рекомендуем Car, где все сладенькие интонации — you are my car / star / you are my love tonight — уничтожены слащавейшей манерой а-ля французский шансон 1970-х), ни имперскому пафосу (ироничная песенка George W. Bush). Можно различить ритмы регги, разухабистые фолковые нотки в духе Кустурицы, хэви-металл в басовых гитарных партиях и всё это — не без джаза, не без синкоп и холодных струй хроматизмов. Авангард поступает с джазом так же, как с любым другим стилем — без трепета режет, а если уж и стилизует, то так, что в этой мимикрии под великие музыкальные мифы ХХ века проглядывает очаровательная детская ухмылка.

В общем, неодада уже никого не пугает и не шокирует. Бунт сжался до весёлого абсурда на уютных клубных сценах, где иронические пассажи музыкантов служат лишь оздоравливающему покалыванию нервов, возвращающему телу тонус после офисного кресла или институтской скамьи. Тривиальное лишь на пару часов взрывается какофонией звуков, чтобы наутро вернуть себе поколебленные права.

Профессиональные бунтовщики

О «внутренних потребностях» с деловитостью, достойной не просто каких-то хулиганов от искусства, а последовательных bonk’ософов, рассказывали «Эксперту ЮГ» Мартин Клингеберг, Калле Калима и Михаэль Гринер вплоть до начала саунд-чека. Калле Калима, родившийся в Финляндии и изучавший там рок и джаз, исполняет в Baby Bonk гитарные партии, Михаэль Гринер — ударник, Мартин Клингеберг — трубач и вокалист. В одной группе музыканты играют уже восемь лет, однако успели поработать во множестве европейских коллективов, объездили Старый и Новый Свет, побывали в Азии и теперь вот — в России.

— Вы заявляете о себе как о неодадаистской группе — какую музыку диктует вам ваша философия?

Мартин Клингеберг: Наши дадаистские взгляды связаны с духом этого направления, а не с конкретными формами. Сегодня уже не та политическая реальность, которая сопутствовала дадаизму начала прошлого века — там остро стоял вопрос войны и мира. Мне нравится дадаистский подход к решению проблем: с существующим обращаются так, что вовне это выражается как бессмыслица.

— В каких обстоятельствах вы создали свой манифест? Движение дада существовало в условиях провокации…

Мартин Клингеберг: Само слово Bonk имеет более давнюю историю — когда у меня ещё был квинтет. Мы протестовали против жёстких определений стиля, в котором работаем, считали, что наша музыка — это наше собственное направление, которому мы и дали название Bonk. Михаэль Гринер играл в этом квинтете. Мы разработали свою философию. И есть даже анекдот, связанный с этим. Однажды к нам подошла организатор концерта и показала статью о некоем финском художнике, который создал виртуальный проект — мнимую фирму под названием Bonk. Один из её виртуальных продуктов — машина Рабах Хифк Квазар. Дизайнер нарисовал подробный рисунок этой машины, напичканной техническими приспособлениями. Рекламный слоган был в дадаистском духе: «Эта машина идеально подходит для любого офиса, потому что она ничего не умеет делать и от неё нечего ждать». Это подтолкнуло нас к созданию имени группы: продукты машины, изготовленные фирмой Bonk для детей, так и назывались — Baby Bonk. Мой любимый продукт — это прибор Teddy Bear Schroeder, который расчленял бедных плюшевых медвежат на мельчайшие кусочки. Примерно то же самое мы делаем с музыкой!

— Как относятся студенты к музыке, которую вы играете? Посещают ли они ваши концерты?

Михаэль Гринер: Да, им это нравится, хотя они слушают много другого. Но я работаю в Дрездене, а живу и выступаю в Берлине, поэтому им не так легко выбраться на мои концерты, тем более когда я езжу и в другие города и страны.

— Как часто преподаватели Musikhochschule являются концертирующими музыкантами?

Михаэль Гринер: В последнее время это стало общим местом. А музыкальный институт в Дрездене, в котором я работаю, — один из старейших из внедривших обучение джазовой музыке — с середины 1960-х годов.

— В определениях вашей музыки фигурирует «джаз» в сочетаниях с другими стилями. Как вы пришли к джазовой музыке и что она для вас значит?

Мартин Клингеберг (седьмой ребёнок в семье): У меня это связано со старшим братом, он дарил мне пластинки. Для меня джаз — это энергия, которую он даёт, те широкие возможности импровизации, которые в нём заложены.

Калле Калима: Я изучал музыку после школы, в академии, по классу электрогитары. Это был рок. Потом один из моих старших друзей дал мне послушать Джона Маклафлина. Сначала я не понял, что это такое, но потом возникло желание разобраться…

Мартин Гринер: У меня встреча с джазом состоялась просто. Впервые я услышал джаз по радио и понял: так вот та музыка, которую я ждал последние 12 лет! Для меня джазовая музыка — лучшая форма коллективного бытия, потому что, с одной стороны, ты можешь играть так, как это тебе свойственно, с другой стороны, ты вовлечён в коллектив. Джаз-бэнд отличается от других коллективов тем, что роли не столь жёстко прописаны, ограничены. Для меня джазовая музыка важна даже не тем, в каком направлении мы играем, а тем, что это особая форма сосуществования с другими музыкантами.

— Кто ваши кумиры в музыке?

Мартин Клингеберг: Я бы назвал три имени. Майлз Дэвис: он постоянно менялся, постоянно был в движении. Джон Селл, который не так известен, — мне нравится, как он работает со звуком. Ну и, чтобы не ограничиваться духовиками, назову Джимми Хендрикса.

Калле Калима: Я бы тоже взял в компанию двоих из названных музыкантов. Кроме того — конечно, Фрэнк Заппа, Орнетт Коулман, один из зачинателей фри-джаза. Из авангардной музыки — Джон Кейдж.

Михаэль Гринер: Я не могу назвать три имени. На меня производит воздействие всё, что я слышу.

— Каков график вашей концертной деятельности?

Калле Калима: У каждого примерно по 100 концертов в год. Хотя в таком составе у нас был долгий перерыв. Мы живём музыкой и зарабатываем ею. В Берлине очень насыщенная музыкальная жизнь, в один вечер происходит до 500 событий. И для тех музыкантов, которые не находятся на гребне популярности, сложно завоевать внимание столь избалованной изобилием предложений публики. Мы любим гастрольные туры — каждый раз играешь в новом месте, это всегда острота нового контакта с незнакомой публикой.

Михаэль Гринер: Мы выступаем на разных площадках. Например, я работал в La Scala с одной певицей. Там, как известно, две с половиной тысячи мест. Но это тоже один из концертов, каждый — всегда новый, и может быть, сегодня будет лучший концерт, о котором мы мечтали.

— Ваши впечатления от России?..

Мартин Клингеберг: Мы здесь первый день! Но вообще мы уже подумываем построить корабль, спуститься по Дону и играть на каждой пристани свою музыку.