Какие «советы» нужны Кавказу?

Алена Седлак
31 мая 2010, 00:00
  Юг

19 мая российский президент Дмитрий Медведев встречался с представителями правозащитных организаций, работающих в регионах Северного Кавказа. Встречу вполне можно считать знаковой. Никогда ещё борцы за права человека на Кавказе не собирались в Кремле в столь широком составе — в частности, к обсуждению наболевших проблем были приглашены правозащитники непосредственно из регионов, как нельзя лучше владеющие ситуацией на местах. Кроме того, самим фактом подобного общения руководство страны признаёт, что Северному Кавказу действительно нужны эффективно работающие институты гражданского общества, способные не только украшать отчётность региональных властей, но и реально влиять на жизнь сложного и противоречивого северокавказского региона.

Президент почти мгновенно отреагировал на предложение известной российской правозащитницы Эллы Панфиловой о формировании в СКФО, «исходя из местной специфики», совета старейшин как постоянно действующего общественного органа. Единственный вопрос, который возник у главы государства по поводу этой, по его словам, «абсолютно разумной применительно к северокавказским проблемам» инициативы — как именно этот общественный орган будет работать, какие именно вопросы обсуждать и как решения старейшин будут применяться на практике.

Ответить на этот вопрос на самом деле очень непросто — как минимум по двум причинам. Первая связана как раз с «местной спецификой». Совет старейшин — действительно традиционный для Северного Кавказа институт. Когда-то именно такие советы принимали судьбоносные для всего народа решения, и оспаривать их никому не приходило в голову. Но в современном обществе влияние таких «традиционных институтов», похоже, сильно преувеличено. Попытка создать нечто по образу традиционного совета старейшин не так давно была предпринята в Ингушетии. В период активного протестного движения против политики возглавлявшего республику Мурата Зязикова оппозиционный сайт «Ингушетия.ру» объявил о создании «альтернативного парламента» или «Мекх Кхел» (в дословном переводе — совет старейшин или совет страны). Новый орган был создан, в него вошли избранные на тейповых сходах представители — которых, кстати, в силу возраста довольно трудно было назвать «старейшинами», однако более или менее заметным общественным институтом он так и не стал. Оплотом общественной активности в республике до самого момента смены президента Ингушетии оставался всё тот же интернет-сайт. Сама эта ситуация позволяет говорить о том, что на Северном Кавказе сегодня гораздо более востребованы не копии с институтов прошлого, а вполне современные технологии, позволяющие включаться в общественную дискуссию абсолютно всем заинтересованным слоям населения.

Сегодня на самых разных уровнях — от тех же правозащитных организаций до верховной государственной власти признаётся необходимость как можно быстрее встроить Северный Кавказ в общероссийское правовое поле и социально-культурное пространство. Это значит, что в кавказских республиках должны в полную силу, без поправки на местный колорит, работать общероссийские правовые и общественные институты.

Недостатка в самих этих институтах на Северном Кавказе сегодня нет. В любой из республик можно насчитать никак не меньше десятка общественных организаций — молодёжных, национальных, правозащитных и так далее — которые вполне могли бы стать действенными инструментами в развитии гражданского общества. Другое дело, что работать в полную силу они сегодня не могут. И это — ещё одна проблема. Если не работает то, что уже создано, какой смысл создавать рядом что-то ещё — столь же недееспособное?

Причины, по которым существующие институты зачастую оказываются беспомощны в регионах Северного Кавказа, на встрече с российским президентом назвали сами же правозащитники. Практически каждый из них в своём выступлении касался вопросов, которые «официальная» власть в тех же регионах сегодня предпочитает не обсуждать. Речь идёт о произволе силовиков, зачастую неоправданной жестокости спецопераций, внесудебных казнях, преследованиях родственников предполагаемых боевиков и так далее. Все это, по словам региональных правозащитников, сегодня имеет место на Северном Кавказе, и пока ситуация не изменится, разговоры о гражданском обществе и правах человека останутся не более, чем разговорами. Общественные же организации, поднимая эту проблему на разных уровнях, являются для тех же силовиков (а порой и региональных властей) досадными возмутителями спокойствия. В лучшем случае на них просто не реагируют. Ни о какой эффективной работе и конструктивном взаимодействии с органами власти в такой ситуации говорить, разумеется, не приходится.

Впрочем, сегодня уже появились примеры прямо противоположные — в той же Ингушетии президент Юнус-Бек Евкуров пытается выстраивать отношения с институтами гражданского общества, привлекая их к решению наиболее актуальных для региона задач, и в первую очередь — к противодействию распространения экстремистских идей. Однако, по словам ингушского правозащитника Тамерлана Акиева, даже президент Ингушетии сталкивается с «противодействием силовых ведомств», чьи действия он вынужден либо оправдывать, либо признавать, что не обладает достаточными полномочиями.

Процесс развития гражданского общества на Северном Кавказе никак не может сводиться к созданию в этом регионе каких-то дополнительных общественных институтов. Гораздо более актуальная задача — сделать более легитимными институты существующие. Возможно, вовлекать их представителей в обсуждение решений, которые будут приниматься на уровне полпредства в СКФО (такая идея тоже обсуждалась на встрече в Кремле). И, конечно, попутно придётся как-то решать вопрос об «особых полномочиях» силовых структур на Северном Кавказе — но это уже далеко за пределами полномочий общественных институтов. Потому-то и имело смысл собираться у президента.