Жертвы островной культуры

P.S.
Москва, 22.11.2010
«Эксперт Юг» №45-47 (136)

В фильме Алексея Германа-младшего «Бумажный солдат» есть кадр, когда в промозглой казахской степи два героя, он и она, ползают на коленях в грязи, будучи не в силах разрешить «слишком человеческую» драму — а на заднем плане в это время от земли отрывается ракета, уносящая в космос первого человека. Образ чрезвычайно прозрачный: человек может вознестись как угодно высоко, но никуда при этом не денется мир страшных человеческих драм, который никогда не узнает прогресса. Здесь, в грязи, идёт близкое к пещерному время. Хотя совсем рядом человечество совершает эпохальный прорыв в космос.

От убийства в Кущёвской пахнуло девяностыми годами, культура которых напоминает островную — она складывается из разрозненных замкнутых миров. Культура девяностых — это конкретная квартира, в которой собираются неслучайные люди, бесстрашно улыбающиеся друг другу. Выходишь за её пределы — и стираешь с лица улыбку. Потому что попадаешь в совершенно разрежённое пространство, текущие законы которого насильно определяет конкретная особь. Возможно, это будешь ты. Во всяком случае, если понадобится — будешь. Но в принципе это может быть любой — идиот, умник, садист, романтик.

Насколько я помню, это самое стойкое внутреннее ощущение девяностых — полная оторванность от какой-то узаконенной современности. Было странно думать, что государство — это нечто, имеющее к тебе отношение. Было странно примерять на себя телевизионные новости молодой кипящей страны. Какой-нибудь уркаган из соседнего подъезда был гораздо реальнее. И главной борьбой этого времени была борьба личности за неподчинение тем, кто тогда ходил в статусе сильных. Это было непросто. Людей-одиночек тогда в общественном мнении не существовало. Чтобы уважать среднестатистического паренька, почему-то требовалось знать, что за ним стоит нечто могущественное, коллективное. Паренёк мог быть на деле крепким орешком, пусть даже в сугубо поэтическом смысле — ему бы всё равно приписали «крышу». Личных, особенно не оценённых ещё никем, качеств для уважения было мало, хоть ты там обладатель красного диплома и чёрного пояса. Считалось, что у индивидуума в этом мире нет возможностей.

За кущёвской трагедией проглядывает сам мир Кущёвки — такой узнаваемый. Казалось, за десять лет мы покорили такие вершины! Мы открыли космос успешного привлечения инвестиций. Мы ощутили на себе потребительский бум. Мы пощупали деньги, которых хватает. Брюки, надетые сейчас на нас, не предполагают, что мы можем оказаться в грязи на коленях.

Потом у нас тут случился кризис. Не думаю, что в Кущёвке знали об этом. Думаю, там было странновато слышать об этом по телевизору.

Мало ли где есть преступность. Чем крупнее город, тем она считается масштабнее. Однако в крупных городах бандиты не определяют круг возможностей человека. В Кущёвке же проявила себя преступная группа, которая ещё с середины девяностых заботилась о том, чтобы местные фермеры дышали только по команде. Эта ОПГ не искала дыр в законе, чтобы воспользоваться ими, не нарушала его вызывающе, чтобы затем раствориться. Она вообще, кажется, не состояла с законом в каких-то отношениях — она его подменила, пользуясь разрежённостью среды. Меньшими амбициями невозможно объяснить убийство 12 мирных жителей. Их убивали не просто без оглядки на закон — их убивали, верша закон.

Мне вспоминается одна история в городе Волгодонске Ростовской области. Рядом с одной из площадей там стоял огромный недострой, открытый всем ветрам. В конце девяностых в подвале этого монстра нашли останки десятков убитых людей — это были уже скелеты, жертвы лихих лет, когда люди исчезали, а их никто не искал. Вот оно — наследие девяностых. Оно — не только в костях почивших, но — в самой закономерности этих смертей. Эти 12 человек также должны были навсегда остаться в подожжённом доме фермера. Их должны были найти только потом, после окончания этой эпохи, с наступлением следующей.

А ведь, казалось бы, фермер — человек нового времени: индивидуалист, творческая предпринимательская личность, хозяин. О культуре можно говорить только там, где у такой личности есть доступные возможности самореализации. Там, где за попытку самореализации надо платить если не деньгами, то жизнью — время культуры ещё не наступило.

Человек привык воспринимать время в образе стрелы, которая всегда куда-то летит. Куда-то в космос. Она летит и уносит с собой человека в будущее, отличное от прошлого. Но этот образ всегда разбивается об эмпирически данную одновременность существования культур и эпох. В Кущёвке не было потребительского бума. Туда не привлекали инвестиции. Там до сих пор стояли девяностые, такие узнаваемые.

Сейчас, в конце «нулевых», мы ещё живем в условиях островной культуры. Уверенный современный культурный слой сформировался в миллионниках — свободу творческой предпринимательской личности они, по большому счёту, дают. Но если отъехать на сто километров в любую сторону — встречаешь разрежённое пространство, выключенное из современности, ждущее хозяина — и находящее его зачастую в образе подонка, ибо других претендентов нет. В Кущёвке, во всяком случае, произошло именно так.

В середине ноября в прессе активно обсуждались первые доступные общественности идеи новой концепции территориальной организации страны — документа, который сегодня готовится в правительстве и администрации президента. Там говорится о том, что сейчас 90% городов России — малые города с населением до 100 тысяч человек, при этом половина из них — монопрофильные, а значит, бесперспективные для дальнейшего развития. Обсуждается возможный выход: создать условия для ускоренной миграции населения из малых городов в большие. Интересный сценарий. Российские города действительно развивать надо. Но Кущёвки это, похоже, не касается. Для её мирного обитателя в таком случае к возможности молчать и возможности умереть прибавится возможность уехать. Немалая возможность, если вдуматься. Тогда вынужденную жизнь вне культуры хотя бы можно будет списывать на собственный выбор.

Новости партнеров

«Эксперт Юг»
№45-47 (136) 22 ноября 2010
Модернизация на Юге
Содержание:
Реклама