Поправка к Макиавелли

Владимир Козлов
генеральный директор аналитического центра «Эксперт Юг»
20 декабря 2010, 17:55
  Юг

Георгий Дерлугьян, лауреат премии «Общественная мысль» за книгу, написанную на материале Северного Кавказа, считает, что коррупцию здесь можно победить, только дав возможность самореализации «мушкетёрам» — людям, которым за державу обидно. Выход этих персонажей на историческую сцену в своё время просмотрел автор жестокого политологического трактата «Государь»

Георгий Дерлугьян

В начале декабря в Москве была вручена ежегодная премия «Общественная мысль». Главным лауреатом в этом году стал Георгий Дерлугьян за книгу «Адепт Бурдьё на Кавказе. Эскизы к биографии в миросистемной перспективе». Дерлугьян с 1996 года преподаёт социологию и всемирную историю в Северо-Западном университете Чикаго. Сегодня этот выходец из Краснодарского края — один из лучших социологов российского происхождения, чьи работы корректируют целый ряд сложившихся в обществе и науке стереотипов. Дерлугьян консультировал по вопросам терроризма, этнических конфликтов и глобализации комитеты Конгресса США, вашингтонский Центр международных и стратегических исследований, а также CNN и BBC. Он постоянный автор лондонского журнала New Left Review. Его работы переведены на одиннадцать языков мира. Книга, за которую Дерлугьян получил премию «Общественная мысль» — первая изданная им на русском языке. С Георгием Дерлугьяном мы пообщались на следующий день после вручения премии в офисе издательства Александра Погорельского, выпустившего книгу на тот момент явно недооценённого на родине социолога.

Почему нет разницы между Испанией и Чечнёй

— Что, на ваш взгляд, оценили в книге?

— В решении жюри отмечено, что «Адепт Бурдьё на Кавказе» одновременно работает на микроуровне повседневности обыкновенного советского человека и на макроуровне сдвигов вплоть до мировой геополитики времен Холодной войны, но прежде всего — усложнения советского общества в результате индустриализации и достижения всеобщего образования. Обычно учёные работают на одном или другом уровне, доходя порой до предела — макроисследования становятся глобальными до завиральности, а изучение повседневности закапывается в частностях. Здесь же подходы совмещаются, биографии конкретных людей вписываются в миросистемную перспективу, ну и всё написано преднамеренно доступным и прозрачным языком, без теоретической эзотерики, хотя теоретический каркас работы весьма сложный, и специалист его, если надо, разглядит.

— А тема Кавказа на себя обратила внимание?

— По-моему, нет. Для меня самого эта книга тоже не столько о Северном Кавказе, сколько о распаде Советского Союза. Это попытка ответить на вопрос, почему распад сопровождался процессом демократизации в одних республиках и этническими конфликтами в других. Добротная теория должна объяснять вариации и выявлять, что в узловой точке пускает историю по тому или другому пути. Почему один и тот же процесс даёт в одном случае Литву в составе Евросоюза, в другом — дудаевскую Чечню, в третьем — каримовский Узбекистан. Принято считать, что тут и объяснять нечего, ибо речь идёт о разных цивилизациях. Но если бы вы году так в 1970-м или даже 1988-м спросили западных советологов, где больше потенциал для вооруженного восстания и территориальных конфликтов, то наверняка бы получили ответ, что в Литве и, наверное, на Западной Украине, но никак не в Карабахе, где армяне с азербайджанцами принимали советскую власть без вопросов и как явно лучший вариант в сравнении с отсталостью Ирана и Турции. А вот в Литве или Львовской области были и схроны с оружием, и выжило немало «лесных братьев», и границы перекроены совсем недавно и весьма существенно. Напомню, что Львов и Вильнюс у поляков отобрал Сталин в 1939 году, и это вам не какие-то пограничные деревушки. Однако поляки почему-то не пошли их отвоёвывать, как и не поддержала Венгрия воссоединение с венграми в румынской Трансильвании. Почему? Потому что элитам этих стран был предложен чёткий выбор — вступать в Евросоюз с уверенным сохранением статуса и щедрыми субсидиями или ввязываться в саморазрушительные этнические войны вроде югославских. В обмен на поддержку и приличные места в составе Европы их попросили контролировать собственных забияк и дебоширов. Перспектива европейской нормализации сразу после выхода из советского блока объединила диссидентов из интеллигенции и бывшую коммунистическую номенклатуру в единый блок элит, которые договорились чередоваться у власти и, по крайней мере, не доводить дело до эксцессов.

Мой американский аспирант, изучающий этнополитику в Шотландии и Каталонии, прочтя рукопись «Адепта Бурдьё на Кавказе», весело сказал: «Профессор, я вам могу показать в Эдинбурге и Барселоне питейные заведения и футбольные стадионы, где обретаются местные шамили басаевы. Но просто там есть солидные люди с устойчивыми деловыми и политическими интересами, которые не дают им выйти на улицы. Вот и вся разница между Испанией и Чечнёй».

— То есть вы противник теорий национального и религиозного своеобразия?

— Дело, как я понял в ходе работы над книгой, не столько в национальном характере, сколько в соотношении социальных групп, участвующих в борьбе. Какое у вас в обществе количество субпролетариев (научный термин, в бытовом обиходе расширительно означает «шпана»)? Становятся ли они ударной силой политических выступлений (а крутые парни из пригородов хороши именно в драке, но не в парламентских дебатах)? Есть ли у диссидентской интеллигенции устойчивые внутренние связи? Наконец, и это очень важно, насколько профессиональна местная бюрократия, получилось ли у нее играть роль нейтральных технократов? Там, где бюрократия была насквозь коррумпирована, в момент кризиса каждый, поодиночке или с ближайшими приятелями, спасался, как мог, потому что чувствовал себя вором. Гнилая бюрократия оказалась неспособной действовать коллективно, и власть она нередко теряла. Так было практически во всех кавказских республиках. А кто там власть подбирал? Случайные альянсы национальных интеллигентов, местных рэкетиров из полудеревенских субпролетариев, какие-то бывшие силовики и комсомольцы. Среди вождей чеченской революции не было ни одного крестьянина, муллы или абрека, а были члены советских союзов писателей и журналистов, инженер по технике безопасности, инструктор райкома комсомола, совхозный ветеринар, бывший милиционер, молодой тракторист, актёр драмтеатра, пара соискателей Ростовского университета, и, конечно, генерал в отставке. Никак это не похоже на социальный состав мюридов имама Шамиля, но зато сильно напоминает обычный провинциальный блок оппозиционеров времён перестройки. Только в Грозном номенклатура растерялась и бежала в никуда вслед за ГКЧП. Вот тут, конечно, громадную роль сыграла память о сталинской депортации — именно эта эмоциональная травма вывела на улицу десятки тысяч людей, как и в Армении незалеченная боль турецкого геноцида подвигла едва ли не всё население на готовность жертвовать благополучием и выживать в условиях войны и блокады. Поглядите: в войнах бывшего СССР побеждали те, кто оказывался в меньшинстве и чувствовал себя припёртыми к стенке.

«Историю Кавказа ещё придётся переписывать»

— Сюжет распада СССР не обязательно предполагает поиск героя. Зачем вам понадобилась личность «адепта Бурдьё», кабардинского общественного деятеля Юрия Шанибова?

— Для того, чтобы преодолеть две беды, которые сегодня поразили социальные науки. Первая — потеря связи местных реалий и глобальных тенденций. Я убеждён в том, что ни один глобальный тренд не имеет реальности, если он не наблюдаем в конкретных ситуациях. Если мы говорим о том, что интеллигенция восстала против номенклатуры, то надо показать, какая именно интеллигенция и какая именно номенклатура. Это должно быть узнаваемо на местах. Я горжусь, когда в Нальчике, Тбилиси или Ростове узнают с горькой усмешкой моих персонажей. Второе. Идут бесконечные философские дебаты о социальной структуре и человеческом факторе. Что важнее, материальные условия или самосознание? В дебаты такого порядка я не ввязываюсь. Вместо этого я пытаюсь показать, как наши бюрократы даже под страхом потери всего не могут нормализовать собственную жизнь — они играют по тем правилам, которые им достались. Да и интеллигенты не могут выпрыгнуть из своей среды. Но как тогда меняются исторические условия? Я утверждаю, что вполне просчитываемо, хотя исследователю, конечно, просчитывать варианты задним числом легче, чем людям в пылу политического конфликта. Но я пытаюсь показать, как вроде бы мелочи и моральные абстракции могут сыграть роль стрелки на путях истории — как Аджария при Абашидзе не становится Боснией, как Кабардино-Балкария в 1991–92 годах «проехала» свой поворот на Чечню — хотя, боюсь, пока и не совсем проехала, или как сама Чечня могла и миновать постигшие её ужасы. Жил бы сейчас отставник Дудаев где-то в Эстонии, а полковник Масхадов, уверен, достойно бы руководил военкоматом в Ленинграде.

Я не искал специально Юрия Шанибова. Поводом послужила конференция о причинах распада Югославии, устроенная очень уважаемыми американскими фондами. Учёные излагали всякие абстрактные теории. У многих при этом возникало чувство, что они говорят что-то не то, слишком оторванное от реальности. Но надо же публиковаться, иначе не получишь работу. Меня, честно говоря, распирало сказать, что на самом-то деле, если поглядеть, кто руководит всеми этими этническими конфликтами и кем они были в недавние обыденные социалистические времена…

Здесь есть предыстория. По образованию я вообще-то не кавказовед, а африканист. В 1978 году я уехал из Краснодара, поступил каким-то чудом в элитный Институт стран Азии и Африки при МГУ. Изучал языки хауса и суахили, два года провёл в Мозамбике переводчиком с португальского посреди тяжелейшей гражданской войны. Вернулся в Краснодар только в 1989 году, с недолеченной малярией и перебитыми ногами. Мама очень переживала из-за этого и просила больше не ездить в Африку. Ну, а поскольку ходить я учился заново и очень люблю гулять по улице Красной в Краснодаре, то и решил заняться в краевой библиотеке историей наших соседей-адыгейцев. И тут у меня округлились глаза. Фантастика, какие открытия не разглядели прямо под носом учёные Северного Кавказа! Понятно, что из-за советских упрощенческих схем истории. Мне-то, после Африки и долгих лет изучения всемирной истории, было легче. В Африке избавляешься от многих иллюзий.

— Что именно вас так поразило?

— Социальная структура и внутриполитические конфликты черкесских обществ 18–19 веков. Социальная структура оказалась вполне аналогична раннему периоду Древней Греции и Рима, настоящее полисное устройство! Вы понимаете, это как поймать в озере Лох–Несс живого динозавра. Становилось понятнее, из-за чего одни группы горцев воевали с Российской империей, а другие шли к ней на службу. Тоже очень похоже на поведение греческих полисов перед лицом Персидской империи. Но какое-такое демократическое полисное правление и, конечно, рабовладение в 18 веке? С советской точки зрения это всё был феодализм. Но как тогда объяснить демократические общества, возникавшие в тот же период? Слышали о Бзиюкской битве, произошедшей недалеко от места, где возникнет Краснодар? Свободные общинники племени шапсугов выступили в основном против собственных князей. И сравните это с конфликтом плебеев и патрициев, от которого идёт отсчёт Римской республики. Шапсугские плебеи-тфокотли изгнали своих патрициев, а вот их соседи-бжедуги проиграли и остались княжеским племенем. Шапсуги, как и большинство свободных самоуправляемых племен, оказали наиболее упорное сопротивление царской России. Хочу подчеркнуть — «царской», потому что с точки зрения дворянских офицеров и чиновников, шапсуги, абадзехи или чеченцы почти равнялись анархическим казачьим бунтарям типа пугачёвцев. Уверен, историю Кавказа ещё придётся переписывать практически целиком, и ирония в том, что нам предстоит преодолеть советский псевдоклассовый и псевдоинтернационалистический подход и вырабатывать действительно всемирно-исторический и классово-конфликтный подходы к анализу кавказских обществ.

— Получается, в начале девяностых тема национальных традиций была напрасно раздута?

— Национальная традиция, как и любая культурная модель, очень изменчива — но обычно мы этого не замечаем. Никто, например, толком не задумывался, кто такие кабардинцы и почему одни из них служат государству Российскому, а другие воюют с ним. Я пытаюсь показать, что они такие же люди, как американцы или французы, ничего сверхособенного нет. Но есть типовые способы поведения — они определяются, с одной стороны, задачами, которые общество ставит перед человеком, с другой — ресурсами, которые при этом оно даёт. Ресурсы — это, как правило, связи с другими людьми, социальная сеть. Значительная часть этнических конфликтов объясняется тем, сколько людей из вашей социальной сети попадает в кабинеты начальников. От этого зависит ваша стратегия развития. При Берии был период, когда в милицию в Абхазии набирали только грузин — и абхазы вынуждены быть либо крестьянами, либо интеллигенцией, которая, впрочем, тоже умела стрелять. После Берии в милицию уже берут либо абхазов, либо русских. Соответственно, когда житель Грузии сталкивался с гаишником, он либо встречал человека своего круга, с которым можно попытаться договориться, либо человека, который и без милицейских погон к вам относится плохо. Классовый интерес играет очень большую роль. Такие интересы складываются в том числе из материальных интересов конкретных групп. Например, социологическая выборка показывает, что мужчины-сотрудники музеев на Северном Кавказе почти наверняка становятся националистами. Зарплата минимальная, и взяток за вход в музей, конечно, не платят. Это тупиковая карьера, но при этом у вас буквально в руках национальное достояние. Какую политическую позицию это предполагает?

Национализм окутан массой мифов, и сам их порождает массово. То же самое можно сказать про мафию и любую организованную преступность, которая, конечно, играла роль в этнических конфликтах — там же столько возможностей и поживиться, и отличиться для лихого казака или джигита, который иначе бы значился просто местным хулиганом. Но, если трезво рассуждать, как я это постоянно пытаюсь делать в книжке, практически всё становится на свои места. Никакой особой экзотики и заговоров. Задача книжки — воссоздать узнаваемую реальность Кавказа и одновременно демифологизировать представление о себе самих. Как действует любая идеология? Она не столько заставляет вас думать о чём-то, сколько позволяет не думать, не замечать. Мы должны понимать, кем были основные действующие лица в период развала СССР. Мифологизация пробуждает в людях нереализуемые надежды, чреватые горьким разочарованием и цинизмом. Хорошо помню, например, надежды двадцатилетней давности, связанные с возрождением казачества. Мама, казачка из станицы Старовеличковской, мне вдруг строго сказала: «Иди и вступай!» Я отвечаю: «Мама, но папа же у меня армянин, фамилия совсем неподходящая». А она: «Иди — и всё. Нехай вернут нашу землю». Причина, конечно, справедливость и память о репрессированном деде Кондрате Тарасенко. Но мамины надежды времён перестройки продолжались ровно две недели. Пока она вдруг не увидела соседа, моего бывшего одноклассника — троечника, после армии ставшего просто пьянчужкой, который нарядился в черкеску с есаульскими погонами и аж тремя георгиевскими крестами! Кресты те маме покою не давали — её собственный отец за всю Первую мировую, когда он, как говорила бабушка, «по туркам в Карсе з пушки стреляв», заслужил только два, так ему ж вся станица завидовала. После этого воспринимать всерьёз «возрождённое казачество» мама уже не могла. Любой миф чреват таким разочарованием, после чего люди готовы отказаться от любой общественной активности.

«Социолог наносит местность на карту»

— Вы предложили несколько другое понимание классов, чем бытовавшее в советское время. Что такое класс сегодня?

— Работа социолога — это картографирование. Мы наносим местность на карту, по которой уже можно ориентироваться. На этой карте изображаются действующие силы общества — власть, интеллигенция. По каждой группе можно показать, куда она движется. Пьер Бурдьё, у которого я много заимствую, писал об игре в социальном пространстве, при этом имея в виду регби — игру, в которой команде нужно пройти через силовое сопротивление команды противника. Класс для Бурдьё — это команда, которую объединяет общность интересов и понимание, что вместе они смогут пройти. Классы возникают и расформировываются. Их не бесконечное количество. В советское время классы прописывались в паспорте — в графе «происхождение». Сейчас видно, что люди могут происходить из разных классов, в одной семье можно найти интеллигента, чиновника, крестьянина.

У того же Бурдьё есть понятие «габитус». Люди решают проблемы, которые встречают по жизни, тем способом, которым они привыкли их решать. Это вполне рациональный, действующий способ. У нас говорят: народ не приучен к демократии. Это логично, потому что любую проблему здесь привыкли решать, либо уходя от государства, либо пытаясь его подкупить. Не надо при этом мифологизировать Запад: мол, там демократия вынашивалась веками. Есть замечательная работа Чарльза Тилли, которая показывает, что англичане до 1750 года вели себя ровно так же. Бунтовали, крушили и грабили. Но в 1850 году там уже почти никто не подкупал чиновников и не громил их домов. Почему? Что оцивилизовало англичан? Оказалось, петиции в парламент — это вернее и безопаснее: не повесят за подожжённую мэрию, но при этом могут и послать комиссию для расследования жалобы, потому что парламентариям ещё предстоит переизбираться. Думаете, это только в Англии возможно? Посмотрите, как чеченцы научились писать письма в Европейский суд. А пошло ведь с того, что какой-то беженец, живущий в вагончике, выиграл дело в каком-то Страсбурге, находящемся, с его точки зрения, чуть ли не на Луне. И пострадавшему по решению суда дают компенсацию за разбомбленный дом. Сколько чеченцев после этого начинает писать в Страсбург? Проблема наша в том, что реальная сила таких действий людям пока малоизвестна. А ведь подобным способом можно много чего добиваться — не взрывая бомб и не давая взяток.

С другой стороны, у нас есть мифологема: ничего изменить нельзя. В книге я пытался показать, что те самые люди, которые кажутся сегодня такими апатичными, 15 лет назад были глубоко пассионарными. Всё советское население зачитывалось перестроечной прессой и готово было выходить на митинги. В 1989 году СССР находился на грани демократической революции. Но эта революция сорвалась. На мой взгляд, сорвалась потому, что произошло повсеместное бегство госаппарата среднего звена. Мы это знаем на бытовом уровне. Начальство на уровне первых секретарей партии в регионах объявило суверенитет. Они показывали местному населению, что они на их стороне. Какой-нибудь первый секретарь обкома становился лидером национального татарского движения и отцом нации с девизом «Не пущу московских чиновников в нашу республику». В 1991 году было неочевидно, что такие стратегии поведения победят, а значит — Советский Союз распадётся.

— А как классы соотносятся с габитусом? Можно подумать, что габитус — это прообраз класса. Это так?

— Нет. Габитус — это общепринятые, но нерефлексируемые, предрациональные стратегии поведения. У Чарльза Тилли есть статья «Невидимый локоть» — он приводит пример: я вхожу в дом с пакетами из магазина и закрываю дверь локтем. Большую часть времени, пишет он, мне это удаётся, поэтому я этого действия не замечаю. Фиксирую его только тогда, когда дверь не закрылась или продукты рассыпались по полу. Вот тогда надо сознательно поднять руку и закрыть дверь. Габитус определяется тем, как вы решаете свои проблемы. Он формируется по мере взросления человека той средой, в которой он растёт. Например, мышление человека, который живёт в глинобитной мазанке, сильно отличается от мышления человека, живущего в бетонной девятиэтажке с водой и электричеством.

Габитусов гораздо больше, чем классов. Класс — это уже определение из области политэкономии. Это то, как люди добывают себе пропитание и какие стратегии у них вырабатываются в ходе этого добывания. Классы формируются не в любой исторический период. Когда общество разваливается, классы исчезают вовсе. А габитусов при этом будет великое разнообразие. Это разного уровня понятия. Как будто мы пытаемся наложить друг на друга несколько разных карт одной местности.

— Вы считаете, что Кавказ в большей степени сегодня нуждается в социальном картографировании?

— На Кавказе происходят те же процессы, что и в России. Пример Кущёвки, к слову сказать, это доказывает. Сталкиваясь в Америке с ичкерийскими эмигрантами, я в какой-то момент всегда убеждался, что персонажи это в доску наши, узнаваемые: кто узнаваемый «яблочник», кто скорее был бы в казачестве или ЛДПР, не будь он чеченцем и мусульманином. Структурные проблемы в Чечне такие же, как в любой российской провинции, но более острые. Есть местный начальник, назначенный Москвой. На его действия закрывают глаза до тех пор, пока там всё с виду в порядке, пока он даёт результаты на выборах и, наверное, делится откатами. Но у любого российского губернатора в регионе есть свои «яблочники», свои националистически ориентированные силы — в Чечне это ичкерийцы, в другом месте — казаки. Хотя, конечно, важен и характер национальной культуры. Кавказского мужчину, например, традиции заставляют довольно рано завести семью, ему не дадут спиться. Я пытался вписать Кавказ в общую картину России.

О том, чего не понял Макиавелли

— После организации СКФО федеральная власть ищет новые подходы к управлению Северным Кавказом. Кажется, что там есть некоторый кризис идей, который могли бы восполнить общественные науки. Социология в состоянии помочь в выработке эффективных инструментов управления территорией?

— В целом общественные науки довольно бесполезны для власти. Мы подсказываем зачастую общеизвестное. Например, главным инструментом управления является само государство, понимаемое как организованная бюрократия. С этой точки зрения государства у нас нет. Бюрократия, согласно классическому определению, подчиняется единым правилам, а значит, работает за зарплату, она сменяема и перемещаема. Если чиновник живёт не на зарплату, а на кормлениях, то он неподотчётен начальству. Это — феодализм. Бюрократизм был сильной стороной российской власти в конце XIX века. Кстати, протест горцев в николаевской России был обусловлен вымогательствами власти на местах. Картины, описанные Гоголем в «Ревизоре», применимы не только к центральной России, но и к Югу.

Та же Кущёвка показала, что нынешняя власть не воспринимается как крепкая и предсказуемая — народ отчаялся что-либо получить от власти. Сейчас она, конечно, пытается напомнить, что она есть и что она полезна. Социальная наука формулирует то, что политики и так знают. Политики приходят к нам и говорят: дайте инструмент. Под этим подразумевается что-то вроде волшебной пилюли, которая всех излечит. А мы в ответ говорим: «Вам надо бросить курить, заняться физкультурой…» Разве этого никто не знает? Но для этого с завтрашнего дня надо начать новую жизнь. Мы говорим, что надо бороться с коррупцией, потому что войны на Северном Кавказе — это в значительной мере коррупционные войны. Если в России проще натравить налоговиков, то в Дагестане проще взорвать. Это все прекрасно знают, значит, знают и как бороться. Дело в политической воле и организационной поддержке.

Нужно восстанавливать среду, в которой у интеллигентного человека были бы пути развития карьеры — чтобы он мог быть достойным врачом или учёным. Главное, что побеждает коррупцию — это осознание того, что тебе за дело, за державу обидно и что без взяток можно прожить, пусть скромно, но достойно и безопасно. Нужно, чтобы человек увидел, что быть честным полезно ему самому и что честность вознаграждается. Иметь честных подчинённых труднее, потому что требования к себе выше, но ведь и куда проще, потому что есть на кого положиться.

Великий основатель политологии Никколо Макиавелли вовсе не был гением на все времена. Макиавелли ведь ошибся по-крупному. Ровно в то время, когда он в Италии писал своего «Государя» с его жестокими нравами, формировались те абсолютистские монархии во Франции и Испании, которые вскоре поглотят Флоренцию Макиавелли. Великий итальянский политолог оказался не в состоянии предсказать приход эпохи служак короны, знакомых нам по «Трём мушкетёрам». Это уже не наёмники, это карьерные профессионалы, готовые жертвовать собой ради чести и во имя Франции. Их мотивация с чисто эгоистических позиций Макиавелли совершенно необъяснима. У нас сейчас существует проблема выдвижения таких мушкетёров. Они есть, возникают стихийно, но их упрямо честное нормативное поведение в существующих условиях зачастую самоубийственно. Условия менять надо.

— Юрий Шанибов, герой вашей книги — мушкетёр?

— Да, конечно, мушкетёр. Беда в том, что большую часть жизни ему служить было нечему и некому.