Третья попытка демократизации

Владимир Козлов
генеральный директор аналитического центра «Эксперт Юг»
24 января 2011, 10:52
  Юг

Наступившее третье постсоветское десятилетие обещает предложить совершенно иные механизмы демократизации, нежели два предыдущих. Мировой экономический кризис стал мощнейшим стимулом для всего интеллектуального сообщества — оно оказалось вынуждено в спешном порядке формировать обновлённую повестку посткризисного развития. Без такой повестки любое развитие, как правило, временно заменяется затыканием дыр. Суть новой повестки уже ясна.

На последние десятилетия существует взгляд с позиции государственной и экономической необходимости. Ему противостоит взгляд с позиции личности, имеющей что-то, чем можно обогатить этот мир.

Понятно, что с первой точки зрения девяностые годы были неизбежны. А со второй не менее очевидно и то, что выбор, который это десятилетие предложило личности в России, был на самом деле бесчеловечным: борись за жизнь или умри. Разве существовал у личности выбор — стать хорошим специалистом: врачом ли, инженером, спортсменом, писателем, учёным? Разве время спрашивало у человека, к каком делу он расположен? Нет, личности предлагалось в ситуации официального беззакония начать самостоятельно устанавливать те законы, которые позволят защитить себя и близких, — или выбрать покровителя. А иметь дело в конечном счёте надо было с теми, кто стреляет и башляет. Удивительно ли, что многие захотели в результате десятилетия просто отсидеться?

Сегодня часто говорят о том, что в девяностые годы оказалась провалена демократическая революция в стране — к концу десятилетия не осталось и следа той гражданской активности населения, которая имела место в их начале. Уже к середине десятилетия для победы Ельцина пришлось консолидировать все антикоммунистические силы в стране и помножить их на ловкость рук политтехнологов. А обыватель в этот момент уже чувствовал себя орудием, которое, использовав, если не выбрасывают, то забывают. Отдал свой голос и снова — крутись, как хочешь. На самом деле, конечно, демократическая революция состоялась — но она ассоциировалась с борьбой за элементарные условия существования.

Нулевые годы были десятилетием бесконтрольного бюрократизма в государстве в целом и годами очевидного компромисса для любой творческой личности. При этом возможность компромисса уже казалась подарком. В девяностые надо было бороться за любой кусок. Думать о любимых занятиях оказывалось немыслимой роскошью. Историки торговали апельсинами, вчерашние спасатели отправляли вагоны с лесом, спортсмены делали карьеру в рядах братвы. А тут — вертикаль власти и потребительский бум. Государство стало восстанавливаться в ситуации, когда отечественная политика, казалось, вообще перестала иметь отношение к потребностям гражданина РФ. Федеральный центр, отстаивая принцип суверенности, принялся за строительство управляемой системы власти, на своё усмотрение, ситуативно, вырабатывая и корректируя законы и принципы функционирования вертикали. А потребительский бум в это время давал возможность населению обрести хоть какое-то достоинство — купить мебель, съездить в Турцию, вспомнить привычку ходить в кино, дал возможность зарабатывать на хобби. Хочешь быть учёным? — будь им, если уже можешь себе это позволить. Хочешь писать о культуре в «толстые» литературные журналы? — найди тёплое местечко в пресс-службе какого-нибудь монополиста и кропай втихую. «Нулевые» — это было время личных инвестиций в собственную полноценность, в преодоление плоскости и предсказуемости этого мира, каким он сформировался в девяностые. В нулевые проявилась человеческая иррациональность добра — десятилетием раньше мы имели скорее превышающую всякое обывательское разумение иррациональность зла. Но очевидно, что всё лучшее, всё самое многообещающее в нулевые годы оставалось личным делом, которому, чтобы не вызывать подозрений в финансировании из-за рубежа и в политических амбициях, лучше было оставаться в рамках скромности. Известны примеры, когда власти на местах не давали реализовать очень полезные или даже благотворительные проекты — просто потому, что негласное право на такие проекты они признавали только за собой.

В конце декабря в Краснодаре компании, работающие в регионе, провели конференцию на тему «Корпоративное социальное партнёрство». Многое из того, что говорили участники, звучало парадоксально. Ряд компаний, например, пытались объяснить, почему они занимаются благотворительностью, — чтобы их правильно понимали и власти, и общество, чтобы не подозревали в чём-то непотребном.

Это, конечно, частность. Социальное партнёрство — это не только благотворительность, это — тема нового десятилетия, которая слышится как минимум в двух из предложенных президентом Медведевым «И» — «институтах» и «инфраструктуре». Сегодня почти ни у кого нет ресурсов для того, чтобы развиваться в одиночку. Государство, озабоченное проектом модернизации, в принципе способно его реализовать, только выстроив предсказуемые коммуникации с деловым и экспертным сообществом. Если сам крупный бизнес поднимает вопрос о вынесении целого ряда вопросов в публичное пространство, значит, старая схема коммуникации, при которой все вопросы решаются индивидуально и «под ковром», отказывает — поскольку обиженных (то есть тех, кто по каким-то причинам не вышел лицом и потому получил предложение ощутимым платежом закрыть разницу) или людей, которые хотели бы обезопасить себя от этой роли, стало достаточно много, чтобы предлагать альтернативные сценарии.

Новое десятилетие начинается надеждой на то, что появится возможность совершенно легально быть тем, кем ты хочешь быть. Принципы социального партнёрства вписывают в деловое пространство, утверждают в статусе партнёра любые продуктивные общественные силы. Ресурс, накопленный в нулевые в результате иррациональных личных вложений, имеет шанс превращения в общественные институты. И здесь уже почти на равных бизнесмен, учёный, строитель, врач и работник культуры. Тут уж не скажешь, что выбора у них нет, скорее, уже впору задаваться вопросом, готовы ли они им воспользоваться.