Глядя из пармской обители

Мария Кондратова
18 сентября 2006, 00:00
  Урал

Главный на сегодня летописец Урала делится рецептами литературного успеха и рассуждает о различиях екатеринбуржцев и пермяков

Р

оманы пермского писателя Алексея Иванова «Сердце Пармы» (первое, авторское название «Чердынь — княгиня гор») и «Золото бунта» (или «Вниз по реке теснин») открыли для читающей публики страницы истории Урала, известные до того лишь специалистамкраеведам. История и миф, поверья и суеверья, биение жизни и выверенный сюжет сплетаются в его лучших книгах в завораживающий сложный узор, похожий на вышивки, которыми наши предки украшали праздничные одежды. Алексей Иванов продолжает жить и работать в Перми.

Красивая ложь 

— Алексей, что побудило вас обратиться к исторической прозе? Написание исторического романа — тяжкий многолетний труд, и успех творения вы едва ли «просчитали» заранее.

— Если «Сердце Пармы» я вообще не рассчитывал увидеть книгой, то когда писал «Золото бунта», просто целился на успех: почему бы не сознаться в этом? И выбор исторического жанра для романа, который пишется как «успешный», — это вызов. Но не читателю — скорее, судьбе и себе.

Когда человек учится кататься на велосипеде, ему нужна площадь — большая, ровная, и чтобы никаких людей вокруг. Фантастика для меня и была такой площадью, территорией свободы, пространством ученичества. Благодаря фантастике я, как мне кажется, кататься научился — и дальше поехал по обычным улицам традиционной реалистической прозы: с пешеходами, газонами, светофорами и скамейками. Но потом и улицы наскучили. Мне захотелось щегольнуть. И я двинул свой велосипед в бурелом исторического жанра. В общем, для меня вся эта эволюция — нормальное усложнение задач, которые я перед собой ставил.

— Славу вам принесли именно исторические романы. Некоторые критики называют их скорее мифопоэтическими. Вы согласны с таким определением?

— Да, исторический жанр как беллетризация учебников истории мне не интересен. По образованию, как и по складу души, я не историк, а искусствовед, и меня более влечет образ, чем хроника. При этом вся историческая и бытовая среда проработана мною очень основательно. И если я пишу, например, что пугачевцы вместо знамени использовали прибитую к древку икону, написанную на холсте, и содрали они ее с иконостаса церкви в Ревде, — значит, так оно и было, я не выдумал эту деталь ради красного словца.

— Многие историки жалуются на мутный вал лжеистории, псевдоистории, захлестнувшей книжные прилавки. С ним что­-нибудь можно поделать?

— Уже ничего не поделаешь. Отчасти этот вал можно объяснить жаждой славы авторов­фальсификаторов. Отчасти жаждой исторического реванша. Отчасти желанием взяться правой рукой за левое ухо через­под колено. Но мне кажется, что этот вал пришел еще и потому, что был подготовлен прискорбным косноязычием нашей исторической науки. Если бы историки умели рассказывать о реальной истории зримо, интересно и объемно, то у фальсификаторов уехала бы почва изпод ног. Если историки показывают историю в черно­белом телевизоре в виде таблиц и графиков, а фальсификаторы распахивают цветные стереоэкраны со спецэффектами и системой «Долби», то понятно, куда повалит публика. Это печально, но такова природа человека. Никакая правота не поможет гусару саблей изрубить в капусту современный танк. Если не перевооружаться, то есть не менять язык общения с людьми, останется только красиво погибнуть под гусеницами.

Правила киноделов

— Вы успешный писатель. Говорят, чтобы преуспеть, нужно рассматривать литературу прежде всего как бизнес. Согласны?

— Ну, утрируют. Безусловно, ныне в России есть литература как бизнес, как способ заработка. Но есть и другая литература — никуда она не делась. Умная, сложная, тонкая — штучная.

И за штучную работу тоже платят хорошо. (Должны, во всяком случае. Мне, к примеру, платят.) Причем чтобы попасть в ту или иную нишу, надо не квасить с издателем и не заказывать промоакцию а­ля «Прочитай, или проиграешь!». Нужно «нарабатывать имя». Это сложно, долго, затратно, зачастую болезненно и без всякой гарантии удачи. Но это — проблемы автора.

А проблема читателя — уместность книги. Если вы собрались провести вечер у камина (при свечах, с трубкой и красным вином) — не берите книжку Донцовой, а то зря сожжете дрова. Если вы едете в электричке, не берите книжку Пелевина, а то или ничего не поймете, или пропустите свою остановку.

— Так в чем заключаются правила успешной литературы?

— Для хорошего романа правила всегда внутри его. И всякий раз свои. А для успешного романа правила еще в 30е годы прошлого века открыл Голливуд, а в 50е сформулировали хиппи: «Sex, drugs, rocknroll».

— Кстати, несколько ваших романов в ближайшем будущем будут экранизированы. Сами станете писать сценарии?

— Конечно, предпочел бы. Но не всегда это от меня зависит. Готовятся три мои экранизации. По «Географу», видимо, будет четырехсерийный телевизионный сериал. Права на его экранизацию приобрела московская студия «Феникс­Фильм» (известная сериалами «По имени Барон» и «Агентство НЛС»). К этому фильму я не буду иметь никакого отношения. Насколько я знаю, Географ там не совсем такой, какой он у меня в книге, но что поделать… «Сердце Пармы» будет экранизировать студия «Централ Партнершип» («Мастер и Маргарита», «Доктор Живаго», «Золотой теленок»). Пока еще неизвестно, кто станет автором сценария, да и вопрос с режиссером не разрешен. Инициатором покупки прав был режиссер Алексей Сидоров («Бригада», «Бой с тенью»), и это меня страшно воодушевило. А вот в случае экранизации «Золота бунта» я буду и автором сценария. Права на экранизацию этого романа выкупила студия «Единорог», которая, вероятно, войдет в кооперацию с кем­то из крупных кинопроизводителей. Режиссером, я надеюсь, будет Илья Макаров, снявший сериалы «Тайны следствия» и «Пейзаж с убийством».

Фильмы — это исключительно хорошо, но для меня все­таки не самоцель. Хитрость современной ситуации в том, что если хочешь существовать в культурном пространстве, должен в первую очередь существовать в пространстве медийном. Это не абсолютное правило, но чаще всего дела обстоят именно так. Мы перестали быть «литературоцентричной» нацией. И если хочешь, чтобы твою книгу читали, она должна быть экранизирована. Журналисты говорят цинично, но верно: чего нет в телевизоре — того нет вообще.

— Значит ли это, что успешная литература должна быть обязательно кинематографична? Далеко не всякий роман можно легко и безболезненно перевести в киноповествование.

— Проблема не в кинематографичности произведения, и вообще не в экранизациях. А в том, что произведение в общественном сознании превратилось просто в «текст». А текст можно прочитать — и забыть. Он живет в культуре, но не живет в обществе, потому что культура сейчас — это удел очень тонкой человеческой прослойки. То есть быть прочитанным для произведения не значит быть живущим в обществе. Для «вживления» ему нужно «социальное мичуринство», определенные гуманитарные технологии. Кино — одна из них, это выход на аудиторию гораздо большую, чем та, которой можно добиться даже через массированный промоушн. Но это не единственная технология.

Возьму в пример себя, любимого. Фестиваль «Сердце Пармы» — это форма существования романа «Сердце Пармы», причем такая, какой я и не предполагал (о фестивале см. «В сердце Пармы»). Компьютерная игрушка по роману, активный тур «по местам боевых действий» — тоже. У пермского модельера Ирины Филичкиной есть, например, коллекция «Ламия» (женщина­оборотень в «Сердце Пармы». — Ред.), и это тоже форма существования романа.

Я, конечно, упрощаю, но в целом это верно: для человека, который прошел туристским маршрутом, описанным в «Сердце Пармы», или поучаствовал в боях «ролевиков», вырядившись вогулом или древнерусским ратником, или порубился в компьютерную игру, — для него чужой текст превратился в собственный жизненный опыт. А его мы забываем не так поспешно и легко, как прочитанные книги.

А если автор скажет, что ему безразлично, читают ли и помнят ли его роман, — он или врет, или зря переводит бумагу на свои книги. Ему достаточно одного экземпляра, распечатанного дома на принтере.

По разные стороны Чусовой

— После публикации исторических романов вы сделались экспертом в том, что касается такой тонкой, но чрезвычайно важной материи, как «уральский характер». Что это явление значит для вас?

— Отчасти и этой теме у меня посвящена книга «Message: Чусовая», то есть «Чусовая как послание». Она полностью готова, но пока не издана. В этой книге на примере истории Чусовой я рассматриваю феномен уральской «горнозаводской цивилизации», которая и отшлифовала уральский характер, уральский менталитет. На мой взгляд, в нем две составляющих — «пермская» и «екатеринбургская» (можно сказать — западная и восточная, строгановская и демидовская и т.д.). Это совершенно разные половинки, так сказать, непохожие близнецы, как не похожи друг на друга города Пермь и Екатеринбург, основанные в один год.

Если хочешь существовать в культурном пространстве, ты должен в первую очередь существовать в пространстве медийном. Журналисты говорят цинично, но верно: чего нет в телевизоре — того нет вообще

Чусовая позволяет увидеть разницу менталитетов воочию, потому что она «сшивает» собою обе стороны Уральского хребта. Характерный пример: пока плывешь по «свердловской» части Чусовой, местные крестьяне продают картошку по 160 рублей за ведро, а вплываешь в «пермскую» часть, и платишь за то же ведро уже 120 рублей. А между поселками — всего два десятка километров. Что изменилось? Плодородие почв? Климат? Нет, изменился менталитет.

Екатеринбургский менталитет я бы определил термином Мамина­Сибиряка — «дикое счастье». Это способность на титанические усилия ради получения титанического результата. Но потом, вместо того, чтобы пользоваться плодами своих трудов, достигнутый результат пускается в абсолютный распыл. И такой принцип поведения повторяется в самых разных людях на протяжении трехсот лет. Посмотрите, например, на Демидовых — богатейшие заводчики были, а к 1917 году на Урале они пробожили все заводы до единого. Если брать не заводчиков, а простых людей: дедушка Слышко, который рассказывал Бажову сказки. Он был старателем, человеком каторжного труда. И нашел свое счастье — огромный самородок «Лошадиная голова». Что же, он стал богатеем, купцом? Нет. Два года провел в кабаках и споил до смерти любимую жену. Да зачем ходить далеко — а президент Ельцин? Рисковал всем, пока рвался наверх, а прорвался — и что? Пустил в распыл всю страну. 90е годы — это время «дикого счастья» для всей России. Что называется, «привет с Урала!».

— И чем он обусловлен этот архетип? Люди, что пришли на Урал в XVII — XVIII веках, уже были такими?

— Нет, первые поселенцы такими не были. Я думаю, поскольку у нас нет гражданского общества, региональные менталитеты формируются под воздействием ландшафта. Эта теория не моя, просто ее пока не прикладывали к Уралу. Пермский менталитет обусловлен именно пермским ландшафтом — большой неспешной рекой и медленными, долгими, покатыми горами, покрытыми лесом. И все, что здесь происходит, происходит неспешно, вразвалочку. Потому и такое засилье бюрократии: надо же комуто подстегивать движение. А бюрократия будет работать, если найдется харизматический лидер, ожидающий, что его произведут в местные «цари». И такой лидер был — род Строгановых.

Основатель рода Аника Строганов своей судьбой очень похож на основателя рода Демидовых Никиту Антуфьева. Тоже крутой нравом, тоже обязан взлетом милости деспотичного царя, тоже «не местный» и тоже с тремя сыновьями. Но екатеринбургский ландшафт иной. Здесь Уральский хребет круто обрывается в болотистую западно­сибирскую низменность, и из этого разрыва внезапно, как в бажовском сказе, вываливаются все земные сокровища. И поэтому екатеринбуржцы словно «отформатированы» мифом о внезапном «диком счастье», поэтому они готовы (и умеют) рвать жилы на работе — но уж потом оттянутся вволюшку. Например, когда золотопромышленники Тит Зотов и Аника Рязанов поженили своих детей, свадьба изо дня в день бушевала целый год.

Пару лет назад в Перми был такой случай… Два студента придумали какуюто хитрую компьютерную технологию и ограбили банк. Один заграбастал 90 миллионов наличными, другой — 30. Нашли махинаторов примерно через полгода. Один хранил 30 миллионов в диване, на котором все эти полгода лежал, другой свои 90 закопал в подполе с картошкой. Они ничего не смогли сделать с этими деньгами. Вот это пермский менталитет. Эти махинаторы — не люди «дикого счастья». Екатеринбуржец бы на их месте уже на дирижабле летел в сторону Таити, а на крыше дирижабля танцевало бы варьете.

Перекрестки веры

— У вас в исторических романах духовная, религиозная тема играет очень важную роль. Но языческие верования и обряды выглядят зачастую привлекательней христианских таинств, а языческие божки — сильнее христианского Бога. Это что, проповедование язычества?

— Ну, вопервых, вера не армрестлинг, чтобы смотреть, кто сильнее. А вовторых, я человек православный, и мое восхищение яркостью и выразительностью языческой эстетики вовсе не означает моей приверженности к языческой этике и космогонии. Ведь не всякий винодел непременно алкоголик.

— В «Золоте бунта» даже у христианраскольников проскальзывают представления о том, что душа человека привязана к крестильному кресту, что существуют обряды, которые могут человека без души оставить… Это ведь языческая логика.

— Конечно, это язычество в христианских одеждах. Раскольничьи заговоры, к примеру, — тоже язычество, хоть в них и поминаются имена Богоматери и святых. И знаменитые пермские боги (скульптурные деревянные изваяния Христа. — Ред.) — в общем, языческие изображения Христа. Мир раскольников был замкнут, они отстранялись, бежали от мира никониан, не желали с ним общаться. А приток «свежей крови» обеспечивали крещеные в раскольнические «толки» инородцы. На Урале — ханты, манси, коми, башкиры, татары. И они приносили в среду раскольников свои верования. Не случайно Владимир Даль писал, что самые дикие суеверия гнездятся именно среди раскольников. Это несмотря на то, что процент грамотных среди раскольников был выше, чем в среднем по России.

Приведу в пример языческие образы в православной культуре. У финно­угров объектом почитания был Великий Лось, который нес на рогах солнце. Он не имел права коснуться земли — она была для него скверна. На капищах шаманы подкладывали Лосю под копыта драгоценные блюда — то самое «иранское серебро», найденное на Урале и ныне украшающее Эрмитаж. На блюда сыпали приношения — например самоцветы. От серебра этих блюд — и бажовский олень Серебряное Копытце. Но мало того! На бляшках пермского языческого стиля головы Великого Лося находятся на одном ярусе с изображениями голов Утки­Прародительницы Мира, и они могут замещать друг друга. Почему? Потому что древние мастера­косторезы, которые изготовляли формы для культового литья, всю жизнь искали «заветный» лосиный рог, который своими очертаниями походил бы на летящую птицу. То есть, Лось и Утка были символами друг друга и исполняли общие функции. От этой священной Утки произошли лебеди Ермака из другого сказа Бажова. И функции у лебедей Ермака и у Серебряного Копытца в сказах русских горщиков тоже общие — они показывали людям земные богатства Урала.

Эти явления имеют очень давние корни. И восстанавливать древние смыслы — не значит проповедовать язычество. Это значит разбираться «откуда есть пошла русская земля», ныне — православная.

Алексей Иванов

Родился в 1969 году в Горьком (Нижний Новгород) в семье инженеров-кораблестроителей. В 1971 году переехал в Пермь. В 1987 году, по окончании школы, поступил на факультет журналистики Уральского университета, но диплом защитил на факультете истории искусств. Вернувшись в Пермь, работал сторожем, школьным учителем, журналистом, преподавателем университета, гидом­проводником в турфирме, что привело его к увлечению краеведением. В процессе работы над романом «Сердце Пармы» организовал детский художественный краеведческий музей.

Начинал в литературе как писательфантаст. Сначала были написаны четыре фантастические повести, потом два реалистических романа: «Общага на крови» и «Географ глобус пропил». Затем — исторические «Сердце Пармы» и «Золото бунта», принесшие писателю всероссийскую известность. Первая книга «Чердынь — княгиня гор» вышла в Перми в 2003 году.

Книги Иванова выпущены ведущими российскими издательствами: «Пальмира», «Вагриус», АСТ, «Азбука­Классика».

Трижды номинировался на премию «Национальный бестселлер». Лауреат литературных премий «Эврика!», «Старт», а также премий имени Мамина­Сибиряка и Бажова. На Международной книжной выставке в Москве­2006 объявлен лауреатом премии за лучшую прозаическую книгу.

По материалам сайта http://www.arkada-ivanov.ru