- «Expert Online» /
- 18 дек 2009, 14:51
Какой науки мы достойны?32
– Проблемы отечественной науки занимают достаточно многих людей достаточно долгое время, и не потому мы сегодня о них заговорили, что вот начинается общее собрание Академии наук, вот будет встречаться президент академии с президентом просто России, вот они что-то будут обсуждать. Это на самом деле многим интересно. Мы привыкли считать, что у нас великая наука – или была великая наука, – нам с разных сторон пытаются открыть глаза, что это давно не так. Что надо делать, чтобы она была великая или хотя бы современная, чего мы от нее можем ждать, чего ждать уже не можем, об этом мы сегодня говорим с человеком, у которого есть возможность стереоскопического взгляда на проблему, поскольку он работает и здесь, и там. Наш гость – профессор Константин Северинов, который заведует лабораторией Института биологии гена РАН, руководит научной группой Института молекулярной генетики РАН и, кроме того, заведует лабораторией Университета Ратгерса в Нью-Джерси, США. Здравствуйте, Константин Викторович.
– Добрый день.
– У нас великая наука?
– Нет, у нас нет великой науки.
– Давно?
– Это хороший вопрос. То есть хочется верить, что она у нас была, мы все выросли, ощущая, что она у нас была.
– Ну она действительно же у нас была. Больше того, если посмотреть на историю человечества, она была, собственно, ровно два раза: она была у нас и у американцев, пока мы были… Вот, собственно, и все.
– Понимаете, я представитель того, что называется «современная наука о жизни». История этой отрасли науки, с Лысенко и со всем прочим, это печальные страницы. Она все время у нас пыталась подняться, но ей все время раз – и по голове.
– Почему с Лысенко, а не с Сеченовым, не с Павловым, не с Мечниковым? Чего ж так избирательно?
– Нет, ну если вы хотите забыть про все 70 лет, которые разделяли Сеченова, Павлова…
– Ну Павлов и так давно помер, да. Значит, не было великой науки, и сейчас она не очень великая. Можно из нее что-нибудь сделать современное, из нашей науки?
– Да, наверное. То есть очень хотелось бы, скажем так. Хочется думать, что мы достойны лучшей науки, чем она у нас есть.
– В чем проблема? Почему наша наука не так хороша, как могла бы быть?
– Как ни странно, ответ, по-видимому, можно найти, взглянув на поделки советского, российского автопрома. У нас нет, по-видимому, возможности, у нашей науки, конкурировать с западной наукой, и она окуклившаяся стала и замкнутая на себя. Но, в отличие от автопрома, есть расхожая легенда, что наша наука была, а может быть, даже и есть хорошая, и вот есть некая группа людей, они все рассказывают, какая она замечательная, и нужно продолжить ее финансировать – и все будет хорошо, а там, за бугром, они все нехорошие.
– Я вообще не большой любитель самобичевания. Мне не очень нравилось бы, если бы мы с вами сейчас сели и в унисон начали рассказывать друг другу, какие мы мерзавцы, какая у нас наука плохая. Если бы это было так, и разговаривать было бы не о чем. Но мы же находим способы разговаривать, мы находим, видимо, какие-то очаги развития в том, что сейчас есть у нас.
– Мы находим. Мы хотим верить, что они таковые могут быть. Но понимаете, в чем дело, опять же. Странно было бы ожидать, что у нас здесь построится такая башня из слоновой кости, она вся будет сиять, Нобелевские премии к нам пойдут, а все остальное останется таким, как есть.
– Очень разумные слова. И наука, и милиция, и армия, и все остальное, как всё. Тем не менее. Центральным пунктом во многих разговорах о науке отечественной сейчас является странное слово «деньги». Насколько я понимаю, за последние годы финансирование российской фундаментальной науки довольно существенно возросло. Ведь это же, в сущности, был довольно чистый эксперимент. Что это дало?
– К сожалению, по чисто наукометрическим показателям – под этим имеется в виду выхлоп, скажем так, чистые разработки, статьи – результаты очень маленькие. То есть похвастаться нечем. И одной из причин, по-видимому, все-таки являются недостатки организации науки и, что самое, возможно, главное, способы распределения денег. Это одна из тех вещей, которые, мне бы казалось, очень важной была бы, потому что, улучшив что-то здесь, можно относительно малыми тратами в значительной степени оздоровить ситуацию.
– Хорошо. Давайте сделаем вид, что ваша фамилия Осипов – на те сколько-то минут, которые нам с вами остались в эфире. Ваша фамилия Осипов, у вас в руках все бразды правления Российской академией наук. Приступайте.
– Вы мне представляете быть халифом даже не на час, а на 20 минут?
– На несколько минут, да.
– За 20 минут я не успею.
– Назвать основные направления деятельности, я думаю, успеете.
– Постоянный спор идет о том, чем должна быть Академия наук. Должна ли она быть министерством науки, чем она сейчас является, или все-таки клубом ученых, которые являются признанными экспертами в своей области и поэтому имеют право выносить какие-то мнения о проблемах, которые важны для государства и для чего угодно. Мне кажется, что организация Академии наук как министерства неправильна и, по-видимому, должна быть упразднена. Дело в том, что академия находится в конфликте интересов. Когда ее обвиняют в том, что она неэффективна, они могут сказать, что мы ученые, мы просто о других вещах думаем. С другой стороны, когда к ним подходят как к ученым, они на самом деле заняты уже вроде как и администрированием. Такие две шапки, они их очень ловко меняют. Я бы считал, что администрирование и научная деятельность должны быть разделены, и нужно просто четко понимать, что это две разные вещи. С другой стороны, на сегодняшний день в академии 450 институтов, они, к сожалению, нам не нужны. Часть из них не нужны просто потому, что они действительно не нужны.
– Не нужны в смысле «их возможная продукция не востребована» или в смысле «они не дают продукции»?
– Они не дают продукции, по-видимому. И с ними надо что-то делать. К сожалению, наверное, их надо сокращать. Понятное дело, это будет сопряжено с проблемами, будут люди, которые окажутся без работы, с другой стороны, надо понимать, что сейчас эти люди находятся как бы на работе, но выхода очень мало.
– Видите ли, Константин Викторович, совсем недавно же вроде было проведено некоторое сокращение, которое оставило очень печальное впечатление у наблюдателей.
– Да, но понимаете, в чем дело. Это как раз тот случай, когда ученые-академики сказали, что да, мы здесь сделали кое-что, но мы – знаете, как у Алексея Константиновича Толстого: «Мы ведь очень млады».
– «Нам пять лишь тысяч лет».
– Да. Ну ошибочка вышла. Но получается, что все 450 институтов нужно сократить на 20%, а среди них есть и хорошие, и плохие, и прочие.
– Очень не хочется обижать серьезных ученых, которые носят академические мантии, но идея сократить все поровну – это свидетельство полного административного бессилия, абсолютного нуля.
– Да. Вот вы сказали, что остался некий горький осадок от проведенных сокращений, но он был сделан ровно таким образом.
– Да-да-да. Поэтому, собственно, само слово «сокращение», насколько я понимаю, не клич к победе. Потому что можно так сократить, что станет только хуже. Потому что сократить на 20% то, что надо было убрать с лица земли, – это одного типа насмешка, сократить на 20% то, что надо увеличить впятеро, – другого типа насмешка. Были сделаны обе одновременно.
– Да, и сейчас мы пожинаем эти плоды. Это к вопросу о том, почему увеличенное финансирование или, например, увеличенные зарплаты не привели к отдаче. Казалось бы, что это за ученые, вот и деньги им, казалось бы, дали, а все равно ничего нету. Но реальность, к сожалению, очень неприятная. Я здесь работаю несколько лет, у меня сейчас начали молодые ребята защищаться, и каждый, кто защищается, первое его желание – отсюда уехать. Просто потому, что на самом деле-то здесь работать негде, все ставки заняты, всех уже сократили, все уже плотно сидят, как сардины в банке.
– А, то есть единственным способом сокращений было вычеркивание вакансий.
– Конечно. Мертвых душ.
– Ну не единственным, да, конечно.
– Да. Теперь все заполнены под завязку.
– То есть талантливого парня вам девать некуда?
– Понимаете, в чем дело. Теперь, особенно на фоне кризиса, увеличенная якобы до 30 тысяч в месяц академическая зарплата средняя, реальная-то меньше, уже представляется не такими уж бросовыми деньгами. Люди за это держатся. Это, по-видимому, не преступление, это, скорее всего, глупость – то, как было проведено все, – но легче от этого не становится.
– Ну глупость, некомпетентность – как хотите.
– Но на фоне этого декларируемая забота о молодых ученых, которая, в частности, академиком Осиповым и его присными провозглашается, выглядит немножко смешно.
– А в чем она заключается?
– Она заключается в том, что был создан некий научный комсомол. Недавно по инициативе президиума Академии наук было в Звенигороде совещание, собрание, где вновь возродились советы молодых ученых, которые теперь должны до президиума доносить все чаяния и желания молодых.
– Видите, эта названная вами шизофрения будет усложняться. То есть теперь академия будет не только министерством и не только одновременно ученые, она еще будет профсоюзом, комсомолом, как хотите. Немножко много. Хорошо, не будете вы Осиповым, просто скажите: какие могут быть первые шаги к переменам?
– Я бы считал, что для оздоровления ситуации в академии – это звучит странно, но, опять же, я не хочу никого обидеть – нужно прекратить выплаты академикам, не должно быть ренты. Это существенные деньги, можно заботу о молодых проявить на том уровне, что все тысяча или сколько членов Академии наук откажутся от тех выплат, которые они имеют.
– Это такие заметные деньги? В масштабах российской науки?
– Это почти что полмиллиарда рублей в год.
– Это из того, что дает государство на фундаментальную науку, примерно процентов двадцать, да?
– Нет, меньше, но это существенный процент. Скажем так, это гораздо больше, чем самая крупная и самая успешная программа президиума Академии наук по фундаментальным исследованиям.
– То есть люди, которые носят звание академиков РАН, получают зарплату, если они где-то работают, плюс какие-то чисто академические выплаты?
– После выбора Осипова, в прошлом году, по-моему, это было, Владимир Владимирович Путин повысил ему ренту – ну стипендия, знаете, сейчас академик получает 50 тысяч в месяц, член-корр – 25.
– Кроме того, что он получает?
– Нет-нет, это просто дополнение ко всему, это как бы знак признания заслуг. В большинстве академий мира ситуация ровно обратная, и люди платят, ведь это все-таки привилегия, за эту привилегию – быть академиком – люди платят. А не наоборот.
– Ну Константин Викторович, в России сейчас примерно штук 70, если не 170, академий разного рода, в которых люди платят членские взносы. Просто от них никакого почета не получается.
– Здесь речь ведь не о почете. Здесь все-таки речь о доступе к средствам, государственным деньгам и так далее. Тем не менее, вы меня спросили – я отвечаю. Эту практику я бы, безусловно, прекратил.
– Хорошо. Но это, на мой взгляд, все-таки не коренное изменение. Хорошо, убрали.
– Я бы реорганизовал систему программ, которые существуют в Академии наук, и попытался бы смоделировать их. Это программы фундаментальных исследований, фактически конкурсные, грантовые деньги. К сожалению, эти деньги распределяются в значительной степени внутри научных школ конкретного академика, который занимается программой. Но реально это некий междусобойчик.
– Как от этого уйти? Потому что независимо от того, что на человеке академическая мантия, у него давнее положение, у него связи, он оброс учениками, которые ему обязаны. Каким образом его мнение о том, как распределять деньги, может быть подвинуто?
– Понимаете, в чем дело. Ведь мы не хотим строить российскую науку, мы все-таки хотим быть частью мировой науки.
– Даже если хотим, иначе не получится.
– Ну да. В общем, мы сейчас находимся, к сожалению, в положении догоняющего. И в этом смысле, по-моему, не надо изобретать велосипед. Во всем мире есть некие признаки, скажем так, научной успешности. В естественных науках, которые я здесь представляю, это публикации в журналах с высоким импакт-фактором – это журналы, в которых опубликоваться тяжело, потому что только самые прорывные, самые важные исследования там публикуют. Чтобы опубликоваться в этих журналах, ваши коллеги рецензируют ваши статьи, и чаще всего они их заворачивают.
– Коллеги не только из вашей страны, но в планетарном разрезе.
– Нет. И это не те люди, которых вы знаете. Или, по крайней мере, они не говорят, кто они.
– Ну в своей-то области, я думаю, вы много кого знаете.
– Но тем не менее. Значит, те статьи, которые опубликовались в этих журналах, уже прошли некую экспертизу, на самом деле очень жесткую экспертизу. И в этом смысле выделить русских людей, которые в течение последних пяти или десяти лет достаточно постоянно публикуются в этих высокоимпактных журналах, довольно легко. В некотором смысле буржуи для нас уже сделали всю работу, потому что, скажем так, экспертиза уже прошла.
– То есть составить наши внутренние пир-ревью из тех, кого отрецензировали внешние люди?
– Да, конечно. И эти же люди, по-видимому, будут первыми в списке на получение каких-то денег по конкурсному финансированию, ну после предоставления соответствующих проектов.
– Значительная часть этих людей сейчас работает за границей.
– Ну вот зачем же вы так? Все-таки есть люди, которые работают здесь.
– Я не сказал – все, я сказал – значительная часть.
– Вот я как вернувшийся сюда человек, частично по крайней мере, вдруг обнаружил, что я стал ретроградом в вопросах диаспоры. Я все-таки считаю, что люди должны находиться физически здесь, лаборатории должны быть здесь, студенты должны быть здесь, для того чтобы получать деньги.
– С моей стороны возражений не будет, мне это нравится. Поддержат ли вас ваши коллеги?
– А я ведь не работаю, в общем, для тех коллег, которые за границей находятся. Я считаю, что здесь, в России, есть. Я не думаю, что диаспора нас спасет. Нет у нее такой возможности. И желания, на самом деле, по большому счету нет. То есть вынимать оттуда, куда мы попали, нам придется самим себя. Но пациент не полностью мертв, безусловно, здесь есть какие-то еще функциональные ученые. В общем, по очень многим, удивительно по многим областям знания. К сожалению, множество этих ученых функционирующих не обязательно и почти не совпадает с множеством академиков, которые занимаются, в частности, распределением денег.
– Например, по возрастным причинам.
– По самым разным. Но тут возникает некая проблема. Коль скоро все-таки академики живут долго, им тоже кушать хочется, несмотря на эти 50 тысяч, ну какой же дурак не распределит деньги себе, если у него есть такая возможность. Это не вопрос плохих или хороших людей, это вопрос плохой системы, которая позволяет такого рода вещи делать.
– Не позволяет, а заставляет, собственно, ты чувствуешь своим некий академический институт, в нем твои ученики и ученики твоих учеников, ты стараешься его накормить. Ну да, вполне по-человечески понятно.
– Понятно, да. Но, к сожалению, такого рода практика входит в конфликт с необходимостью догоняющего, к сожалению, развития нашей науки, с тем чтобы мы заняли то место, на котором мы хотим себя видеть.
– Есть ли возможность той перемены, о которой вы говорите, в каком-то экспериментальном ключе? Потому что мы с вами оба понимаем, что щелчком переменить ничего нельзя.
– Понятное дело.
– На каком-то отрезке.
– Я сторонник малых дел. Я не считаю, что нужно все перекорежить.
– Вот-вот, и я об этом.
– Значит, нужно просто потихоньку начинать делать хорошо. Одна из причин, почему я здесь вообще могу заниматься наукой, это потому, что я получаю гранты за академическое – я ругаю академию, казалось бы, а вот единственное, откуда я деньги получаю, нормальные деньги, это программа «Молекулярная клеточная биология», программа президиума Академии наук. Годовой бюджет программы около 250 млн, и она работает ровно по такому принципу: туда может подать любой человек, и получить деньги может любой человек, руководитель лаборатории, но при одном условии – что его кумулятивное, общее количество научных результатов в виде статей в рецензируемых журналах выше определенной планки.
– У него или у него с командой?
– Слава Богу, все-таки у него и его лаборатории. Но приписывание, вы знаете, это такой вопрос, что если два доктора опубликовали пять статей, то вы берете двух, дважды по пять, вы их берете вместе – десять и вот так начинаете набирать – нет, так не работает. Все-таки лаборатория – это лидер и его, скажем так, ближайшие сотрудники, ученики. Вот на них вместе должен быть какой-то научный результат.
– И у нас это вполне работает?
– Эта программа работает. Люди, получающие эти гранты, долгосрочные гранты, до пяти лет, публикуются на нормальном уровне. Они не выглядят постыдно в сравнении со своими коллегами из развитых стран. Но они и получают деньги, сравнимые, например, с грантами в Америке.
– Тогда где проблема? То, что вы предлагаете, уже работает.
– Казалось бы, да. Но эта программа – единственная во всей академии.
– А почему это не тиражируется? Почему на другие сферы науки это не сдвигается? Если у вас хорошие результаты и вы можете показать их всякому желающему?
– Вы знаете, как деньги делятся в академии? Я, например, не знаю. Но я подозреваю, что это довольно сложная система торга, и вовсе никто не сказал. Начнем с того, что даже не все уверены, что публикации в западных журналах – это хорошо. Насколько я знаю, лично академик Осипов в этом не убежден.
– А что он предлагает вместо этого? Какой критерий?
– У нас с ним состоялась довольно забавная дискуссия, заочная, правда, на страницах «Российской газеты». Он сказал, что публиковать свои результаты в западных журналах – это нужно уж очень не любить свою родину, и, в общем, назвал это глупостью.
– Интересно.
– Такая точка зрения, наверное, тоже имеет право на существование. По-моему, это превратно понятый патриотизм.
– На мой-то взгляд, как раз желание прославить свою родину на научных полях должно требовать того, чтобы публиковаться в самых заметных местах.
– Нет, исторически эта точка зрения объяснима. Было много людей и в советское время, которые считали: а что это мы будем у них публиковаться, пусть они наши журналы читают.
– Ну нет, мысль хорошая, только их надо заставить, они же не хотят, собаки.
– Они не понимают, да. Не хватает ума у них.
– Хорошо. Значит, есть участок, на котором ваше идеальное устройство науки более-менее моделируется. Как его расширить, этот участок? Что нужно сделать, что можно сделать?
– В академии принимает решение президиум. Президиум должен захотеть это делать. Но ведь, понимаете, сама система выборов в академии предопределяет то, что свободы довольно мало. Они же все время торгуются друг с другом.
– Тем не менее во всех этих условиях, которые вы сейчас кратко описываете, тот участок, на котором вы работаете, сложился же.
– Да, сложился.
– Значит, возможно. Что нужно сделать, чтобы их стало два, три, пять?
– По-видимому, если бы я был Осипов, нужно все-таки признать примат качества публикаций единственной или, по крайней мере, очень значительной ценностью научной деятельности, и если такой императив будет введен, то все должно встать на свои места просто потому, что вдруг окажется, что будет масса людей, которые находятся, скажем так, не при своем деле. Другой вопрос, что, скорее всего, это будет непопулярное решение.
– Я так понимаю, что при той ситуации, которая сложилась к настоящему моменту, популярных решений уже не осталось.
– Меня в этом смысле академия и их деятельность очень удивляют. На мой взгляд, им бы самим было выгодно не ждать. На них сейчас нападают со всех сторон, только ленивый не пинает академию. И иметь им какие-нибудь успешные программы крайне, казалось бы, было хорошо.
– Почему «казалось бы»? Было бы хорошо, конечно.
– Да, но для этого нужно расстаться с этой идеей, что нужно улучшать все сразу, а выделить направления, в которых у нас хоть что-то есть, и дать денег туда заведомо больше, чем в другие. Чтобы они развивались.
– То есть для того, чтобы перейти на рельсы пир-ревью, нужно первоначальное нулевое пир-ревью.
– Да, конечно. А вы представляете, что будет при этом? Ведь если внутри самой академии нет согласия о том, что же есть хорошо, а кто будет решать? Это должны быть все равно внешние люди. К сожалению, у меня такое ощущение, что изнутри академия фактически нереформируема, она настолько замкнута. Очень сложно мне представить торг академических начальников, когда один к нему подходит и говорит: «Знаешь, твоя программа такая нехорошая, дай мне свои деньги, моя гораздо лучше».
– В режиме «один на один» такое вряд ли происходит, а в режиме некоего круглого стола происходит, собственно, именно это. А как, вы спрашиваете, делятся деньги? Вот так и делятся. Выкусываются друг у друга.
– Да, но в академии штук 50 программ. И если только оперировать по принципам открытости и прочего, значит, оказывается, что вы в меньшинстве находитесь. И если это демократическая процедура должна быть, ну с какого пятерика, прошу прощения, другие 49 руководителей программ вдруг в одночасье поменяются?
– Ни с какого. То есть вы предлагаете – пока неявно, но если я вас спрошу, то вы подтвердите это явно, – внешнее рецензирование?
– Безусловно.
– То есть Российская академия наук, для того чтобы перейти на современные рельсы, должна сначала глубоко покаяться и признать, что она сама себя реформировать не может, и призвать варягов? Это же нереально.
– А она государственная академия. В этом смысле от них вообще ничего не требуется. Я, конечно, понимаю, что в свое время Хрущев сказал, что с академией бороться – это как свинью стричь.
– Да, было такое.
– Но, в общем-то, о чем речь? Ведь это деньги налогоплательщиков, это наши с вами деньги.
– Такого рода постановка вопроса, конечно, хорошо звучит, но как-то не очень работает. Значит, вы полагаете, что какая-то из ветвей власти или какой-то из руководителей государства должен ударить кулаком по столу и сказать: господин Осипов, мне ваши эти самые круговые поруки надоели, давайте-ка вот соберем ребят из Общества, там, Макса Планка, еще откуда-то. Вот они посмотрят, чего у вас есть, и скажут, что кормить. Так?
– Нет, у нас есть внутренние ресурсы тоже, как я сказал. Ведь понимаете, в чем дело. Если будет введен примат необходимости публикаций в признанных журналах – ну нет, там англичанка не гадит, это нормальные журналы, они просто действительно интересуются наукой, – то, наверное, можно выбрать, потихоньку опускаясь по качеству журналов, некие количества людей наших, внутренних, которые могут вполне в своей области – подчеркиваю, в своей области, я не могу оценить труд историка, потому что я ничего про историю не знаю.
– Там и должно быть все немножко иначе, насколько я понимаю.
– Да. Оценить качество ученых. И, возможно, сначала даже структурной перестройки-то не потребуется. Идея очень простая: хорошие ученые должны получать больше денег на исследования...
– …чем плохие. На самом деле, все получается удивительно просто, исходя из нашей сегодняшней беседы, в которой мы, конечно, охватили не все. Введите разумный критерий и стойте на нем обеими ногами – и все понемножку начнет образовываться. Всего доброго!
Архив передач
Необходимо зарегистрироваться или авторизоваться, чтобы оставить комментарий.
“Российская газета” - Федеральный выпуск №5094 (15) от 27 января 2010 г. напечатала беседу корреспондента газеты Юрия Медведева с президентом РАН Юрием Осиповым о наиболее острых проблемах российской науки. Коснулся Юрий Осипов и отраслевой науки, правда вскользь: “Ведь в стране, по сути, уничтожили отраслевую науку, а другую не создали. И разорвалась цепочка ”идея - внедрение“. Поэтому ученым академии все же придется в отдельных случаях включаться в реализацию своих разработок. И если еще недавно это было запрещено законом, то теперь все барьеры сняты. Институты могут участвовать в создании внедренческих фирм и зарабатывать деньги на коммерциализации идей”. Вот и всё из уст президента Академии Наук о серьёзнейшей для страны проблеме! Ниже приведен комментарий к этой статье:
В крупных отраслевых институтах осуществлялась системная, всесторонняя и надёжная разработка новых наукоёмких технологических процессов. Иными словами, делалось то, без чего ни одна сколько-нибудь значительная технологическая разработка не может быть внедрена в промышленность. К числу таких институтов относился и Научно-исследовательский институт мономеров для синтетического каучука (НИИМСК) в Ярославле. Это был один из крупнейших химико-технологических исследовательских центров Советского Союза. Мне посчастливилось много лет заведовать там крупной лабораторией, руководить научно-исследовательскими и опытно-конструкторскими разработками, работами по их проектированию и внедрению. НИИМСК имел уникальный набор технологических и специализированных подразделений: отдел внедрения разработок, производственно-технический и экономико-аналитический отделы, проектный отдел, отдел охраны труда и техники безопасности, отдел материально-технического снабжения, стеклодувную мастерскую, группу инженерно-технического персонала для обслуживания лабораторий, прекрасную научно-техническую библиотеку.
Над всесторонней и надёжной разработкой новой технологи трудились не только технологические, но и специализированные лаборатории. В них создавались технические решения по таким важным составляющим нового процесса, как разделение и очистка химических продуктов, защита оборудования от коррозии, токсикология новых продуктов, обезвреживание и утилизация отходов нового производства, контроль и автоматизация технологического процесса и др. Гордостью НИИМСК была лаборатория прикладной математики и мощный вычислительный центр. Важную роль играл аналитический отдел, в лабораториях которого создавались методы анализа сырья, полупродуктов и конечных продуктов для нового производства. “Паспортом” каждой новой разработки становился технологический регламент. Этот ответственный документ содержал все необходимые сведения для проектирования и внедрения нового технологического процесса. Специалисты института осуществляли авторский надзор и оказывали квалифицированную помощь проектировщикам и заводчанам.
Предметом особой гордости института стал его Опытный завод. Он состоял из технологических и вспомогательных цехов. На опытных и полузаводских установках отрабатывалась новая технология перед тем, как передать её на стадии проектирования и внедрения. Кроме того, выпускались опытные образцы новых химических продуктов для тщательного изучения их свойств и потребительских характеристик. Уникальная опытная база постоянно совершенствовалась благодаря наличию в составе Опытного завода мощного экспериментально-механического цеха. Бесперебойную работу этого сложного технологического комплекса обеспечивали энергоцех, электроцех, цех контрольно-измерительных приборов и автоматики, автотранспортный цех, специализированный склад легковоспламеняющихся жидкостей и сжиженных газов.
Институт был широко известен в СССР и за его пределами. По его разработкам были построены и внедрены многие крупнотоннажные химические производства, внедрены в практику десятки новых химических продуктов. Обычным делом стало тесное сотрудничество с ведущими академическими и отраслевыми институтами, проектными организациями, заводами. Соавторами многих изобретений НИИМСК стали учёные и специалисты авторитетных институтов, вузов и предприятий. Среди них Институт нефтехимического синтеза имени А.В.Топчиева (Москва), Институт органической химии (Москва), Институт элементоорганических соединений (Москва), Институт новых химических проблем (Москва), Московский государственный университет имени М.В.Ломоносова, ВНИИСК (Ленинград), ВНИИОЛЕФИН (Баку), Гипрокаучук (Москва), Ярославский завод СК, Омский завод синтез-спирта, производственные объединения “Нижнекамскнефтехим”, “Пермнефтеоргсинтез”, “Салаватнефтеоргсинтез” и др. Для ознакомления и обмена опытом в НИИМСК приезжали делегации из США, Англии, Франции, Германии, Италии, Японии, Китая и др.
Судьба отраслевой науки в нашей стране оказалась трагичной. Её положение заметно ухудшилось к началу 90-х годов. Промышленность теряла восприимчивость к техническим новшествам. На новое капитальное строительство не было средств. Нельзя умолчать и о том, что некоторые технические рекомендации бывали непродуманными, наносили заводам ущерб вместо обещанной пользы. Сотрудники отраслевых институтов дневали и ночевали на заводах, добиваясь внедрения своих разработок. А что им было делать? Этого требовали министерства и партийные органы. Количеством внедрений измерялось качество работы института. В условиях нехватки средств на капитальное строительство в особом почёте оказалось “внедрение мероприятий по наращиванию выпуска продукции на действующем оборудовании”. Иногда это было возможно, а чаще всего - нет. Это было совершенно нереально в течение многих лет подряд. Так же, как нереальным было бесконечное повышение урожайности с гектара колхозных земель или бесконечное увеличение надоев молока у коровы! К сожалению, безграмотные партийные функционеры зачастую предъявляли к отраслевым институтам совершенно нереальные требования. Неминуемыми результатами таких “внедрений” становились приписки и липовые отчёты. Выделяемые за такой “прогресс” награды и премии заводчане и работники институтов дружно делили между собой. В то же время, новые крупные разработки мирового уровня, действительно необходимые народному хозяйству, оставались на полке из-за отсутствия средств.
В условиях нарастающего технического отставания нашей страны от западных стран, стали требовать внедрений и от вузов, и от академических институтов. Учёные-химики, забросив фундаментальные исследования, поехали со своими “разработками” в отраслевые институты и даже прямо на заводы. Но разработок не было, чаще всего это были сырые идеи или первые результаты экспериментов в пробирках и колбах. “Академики” редко представляли себе всю сложность технологической проблемы масштабного перехода из лаборатории в промышленность, считали эту проблему надуманной. Многие из этих людей, титулованные и влиятельные, стали видеть в отраслевых институтах лишнее звено между собой и промышленностью. Вместо конструктивной совместной работы, как это принято в экономически развитых странах между университетами или колледжами и научно-техническими центрами крупных промышленных фирм, у нас началось губительное противостояние. Стали раздаваться бессовестные обвинения, что в отраслевых институтах собрались одни ретрограды и бездельники. Эти безграмотные и безответственные подходы овладели умами многих министерских чиновников и руководителей предприятий. Вместо того, чтобы исправлять недостатки в работе отраслевых институтов, призывали к их ликвидации. Как часто бывает в нашей истории, с водой выплеснули и ребёнка! Начался быстрый упадок нашей отраслевой науки.
В промышленно развитых странах крупные разработки финансируются не только частными инвесторами, но и государством. Государство отслеживает и координирует инновационную деятельность частных и государственных структур, направляет их усилия в общее русло - на выполнение важнейших национальных научно-технических программ. В своё время именно такая программа позволила США догнать, а кое в чём и перегнать Советский Союз в освоении космического пространства. А у нас в начале 90-х новоявленные приватизаторы, обманув трудовые коллективы несбыточными обещаниями, завладели прикладными институтами. Затем они стали выживать научных сотрудников, выбрасывать на свалку уникальное научное оборудование, сдавать в аренду коммерсантам высвобождающиеся помещения и набивать собственные карманы.
В ярославском НИИМСК, как в зеркале, отразилось всё, что происходило в стране в те годы. В конце 80-х было примерно наполовину сокращено централизованное финансирование из министерства. Но при этом было разрешено без каких-либо ограничений работать по хозяйственным договорам с любыми заказчиками научно-технической продукции. Это было хорошо. Те подразделения института, которые имели квалифицированные кадры, серьёзные научные заделы и широкие связи с заинтересованными предприятиями, получили возможность расширить тематику и полнее раскрыть свои творческие возможности. К сожалению, этот период творческого взлёта оказался недолгим. Сначала министерство полностью прекратило финансировать институт. Затем исчезло и само министерство. Началось “разгосударствление” и “акционирование” предприятий. Оно коснулось и нас, и наших заказчиков. Заказчики и сами оказались в трудном финансовом положении на фоне общего промышленного спада. Заводы активно дробились на более мелкие подразделения, активно делили имущество, и им стало уже не до внедрения новой техники. Начались перебои с выплатой заработной платы и увольнения сотрудников из института.
Окончательным ударом по институту стало его участие в акционировании и приватизации. Все подразделения института получили “долгожданную свободу”! Отдел материально-технического снабжения перестал заниматься своими прямыми обязанностями. Вместо них он занялся прибыльным делом - торговлей импортными коврами. Для этой цели он превратил себя в товарищество с ограниченной ответственностью (ТОО). Экспериментально-механический цех прекратил изготовление оборудования для нужд лабораторий и опытных цехов. Вместо этого он занялся ремонтом автомобилей для частных лиц, также превратившись в ТОО. Автомеханический цех переключился исключительно на частный извоз за наличные - и там возникло ТОО. Стеклодувная мастерская решила, что и она не хуже других, занявшись вместо изготовления лабораторных приборов прибыльными поделками сувениров, естественно, в качестве ТОО. И уж конечно в каждой лаборатории возникли ТОО. Их цель была столь же благородной, сколь невыполнимой: стимулировать творческую активность и предпринимательскую инициативу в разваливающемся институте.
Эта абсурдная атомизация некогда единого и работоспособного комплекса парализовала его работу. Аналогичная судьба постигла и многие другие прикладные институты. Страна в одночасье лишилась мощного научно-технического потенциала, который создавала многие годы и десятилетия. Того самого потенциала, который во многом обеспечил превращение СССР во вторую по экономической мощи державу в мире. И когда сегодня президент Академии Наук невнятно твердит нам о каких-то внедренческих фирмах и о “зарабатывании денег путём коммерциализации идей”, это звучит по меньшей мере несерьёзно. Без восстановления и развития на современной основе мощных центров прикладной науки нечего и мечтать о промышленной модернизации страны.
По этой проблеме должны, наконец, быть приняты решения на самом высоком уровне. Необходимо выделение средств, необходим чёткий план, необходим контроль за его выполнением.
Владислав Фельдблюм, доктор химических наук, профессор
Ярославль, январь 2010 г.
http://www.rg.ru/2010/01/27/osipov.html
“Российская газета” - Федеральный выпуск №5094 (15) от 27 января 2010 г. напечатала беседу корреспондента газеты Юрия Медведева с президентом РАН Юрием Осиповым о наиболее острых проблемах российской науки. Коснулся Юрий Осипов и отраслевой науки, правда вскользь: “Ведь в стране, по сути, уничтожили отраслевую науку, а другую не создали. И разорвалась цепочка ”идея - внедрение“. Поэтому ученым академии все же придется в отдельных случаях включаться в реализацию своих разработок. И если еще недавно это было запрещено законом, то теперь все барьеры сняты. Институты могут участвовать в создании внедренческих фирм и зарабатывать деньги на коммерциализации идей”. Вот и всё из уст президента Академии Наук о серьёзнейшей для страны проблеме! Ниже приведен комментарий к этой статье:
В крупных отраслевых институтах осуществлялась системная, всесторонняя и надёжная разработка новых наукоёмких технологических процессов. Иными словами, делалось то, без чего ни одна сколько-нибудь значительная технологическая разработка не может быть внедрена в промышленность. К числу таких институтов относился и Научно-исследовательский институт мономеров для синтетического каучука (НИИМСК) в Ярославле. Это был один из крупнейших химико-технологических исследовательских центров Советского Союза. Мне посчастливилось много лет заведовать там крупной лабораторией, руководить научно-исследовательскими и опытно-конструкторскими разработками, работами по их проектированию и внедрению. НИИМСК имел уникальный набор технологических и специализированных подразделений: отдел внедрения разработок, производственно-технический и экономико-аналитический отделы, проектный отдел, отдел охраны труда и техники безопасности, отдел материально-технического снабжения, стеклодувную мастерскую, группу инженерно-технического персонала для обслуживания лабораторий, прекрасную научно-техническую библиотеку.
Над всесторонней и надёжной разработкой новой технологи трудились не только технологические, но и специализированные лаборатории. В них создавались технические решения по таким важным составляющим нового процесса, как разделение и очистка химических продуктов, защита оборудования от коррозии, токсикология новых продуктов, обезвреживание и утилизация отходов нового производства, контроль и автоматизация технологического процесса и др. Гордостью НИИМСК была лаборатория прикладной математики и мощный вычислительный центр. Важную роль играл аналитический отдел, в лабораториях которого создавались методы анализа сырья, полупродуктов и конечных продуктов для нового производства. “Паспортом” каждой новой разработки становился технологический регламент. Этот ответственный документ содержал все необходимые сведения для проектирования и внедрения нового технологического процесса. Специалисты института осуществляли авторский надзор и оказывали квалифицированную помощь проектировщикам и заводчанам.
Предметом особой гордости института стал его Опытный завод. Он состоял из технологических и вспомогательных цехов. На опытных и полузаводских установках отрабатывалась новая технология перед тем, как передать её на стадии проектирования и внедрения. Кроме того, выпускались опытные образцы новых химических продуктов для тщательного изучения их свойств и потребительских характеристик. Уникальная опытная база постоянно совершенствовалась благодаря наличию в составе Опытного завода мощного экспериментально-механического цеха. Бесперебойную работу этого сложного технологического комплекса обеспечивали энергоцех, электроцех, цех контрольно-измерительных приборов и автоматики, автотранспортный цех, специализированный склад легковоспламеняющихся жидкостей и сжиженных газов.
Институт был широко известен в СССР и за его пределами. По его разработкам были построены и внедрены многие крупнотоннажные химические производства, внедрены в практику десятки новых химических продуктов. Обычным делом стало тесное сотрудничество с ведущими академическими и отраслевыми институтами, проектными организациями, заводами. Соавторами многих изобретений НИИМСК стали учёные и специалисты авторитетных институтов, вузов и предприятий. Среди них Институт нефтехимического синтеза имени А.В.Топчиева (Москва), Институт органической химии (Москва), Институт элементоорганических соединений (Москва), Институт новых химических проблем (Москва), Московский государственный университет имени М.В.Ломоносова, ВНИИСК (Ленинград), ВНИИОЛЕФИН (Баку), Гипрокаучук (Москва), Ярославский завод СК, Омский завод синтез-спирта, производственные объединения “Нижнекамскнефтехим”, “Пермнефтеоргсинтез”, “Салаватнефтеоргсинтез” и др. Для ознакомления и обмена опытом в НИИМСК приезжали делегации из США, Англии, Франции, Германии, Италии, Японии, Китая и др.
Судьба отраслевой науки в нашей стране оказалась трагичной. Её положение заметно ухудшилось к началу 90-х годов. Промышленность теряла восприимчивость к техническим новшествам. На новое капитальное строительство не было средств. Нельзя умолчать и о том, что некоторые технические рекомендации бывали непродуманными, наносили заводам ущерб вместо обещанной пользы. Сотрудники отраслевых институтов дневали и ночевали на заводах, добиваясь внедрения своих разработок. А что им было делать? Этого требовали министерства и партийные органы. Количеством внедрений измерялось качество работы института. В условиях нехватки средств на капитальное строительство в особом почёте оказалось “внедрение мероприятий по наращиванию выпуска продукции на действующем оборудовании”. Иногда это было возможно, а чаще всего - нет. Это было совершенно нереально в течение многих лет подряд. Так же, как нереальным было бесконечное повышение урожайности с гектара колхозных земель или бесконечное увеличение надоев молока у коровы! К сожалению, безграмотные партийные функционеры зачастую предъявляли к отраслевым институтам совершенно нереальные требования. Неминуемыми результатами таких “внедрений” становились приписки и липовые отчёты. Выделяемые за такой “прогресс” награды и премии заводчане и работники институтов дружно делили между собой. В то же время, новые крупные разработки мирового уровня, действительно необходимые народному хозяйству, оставались на полке из-за отсутствия средств.
В условиях нарастающего технического отставания нашей страны от западных стран, стали требовать внедрений и от вузов, и от академических институтов. Учёные-химики, забросив фундаментальные исследования, поехали со своими “разработками” в отраслевые институты и даже прямо на заводы. Но разработок не было, чаще всего это были сырые идеи или первые результаты экспериментов в пробирках и колбах. “Академики” редко представляли себе всю сложность технологической проблемы масштабного перехода из лаборатории в промышленность, считали эту проблему надуманной. Многие из этих людей, титулованные и влиятельные, стали видеть в отраслевых институтах лишнее звено между собой и промышленностью. Вместо конструктивной совместной работы, как это принято в экономически развитых странах между университетами или колледжами и научно-техническими центрами крупных промышленных фирм, у нас началось губительное противостояние. Стали раздаваться бессовестные обвинения, что в отраслевых институтах собрались одни ретрограды и бездельники. Эти безграмотные и безответственные подходы овладели умами многих министерских чиновников и руководителей предприятий. Вместо того, чтобы исправлять недостатки в работе отраслевых институтов, призывали к их ликвидации. Как часто бывает в нашей истории, с водой выплеснули и ребёнка! Начался быстрый упадок нашей отраслевой науки.
В промышленно развитых странах крупные разработки финансируются не только частными инвесторами, но и государством. Государство отслеживает и координирует инновационную деятельность частных и государственных структур, направляет их усилия в общее русло - на выполнение важнейших национальных научно-технических программ. В своё время именно такая программа позволила США догнать, а кое в чём и перегнать Советский Союз в освоении космического пространства. А у нас в начале 90-х новоявленные приватизаторы, обманув трудовые коллективы несбыточными обещаниями, завладели прикладными институтами. Затем они стали выживать научных сотрудников, выбрасывать на свалку уникальное научное оборудование, сдавать в аренду коммерсантам высвобождающиеся помещения и набивать собственные карманы.
В ярославском НИИМСК, как в зеркале, отразилось всё, что происходило в стране в те годы. В конце 80-х было примерно наполовину сокращено централизованное финансирование из министерства. Но при этом было разрешено без каких-либо ограничений работать по хозяйственным договорам с любыми заказчиками научно-технической продукции. Это было хорошо. Те подразделения института, которые имели квалифицированные кадры, серьёзные научные заделы и широкие связи с заинтересованными предприятиями, получили возможность расширить тематику и полнее раскрыть свои творческие возможности. К сожалению, этот период творческого взлёта оказался недолгим. Сначала министерство полностью прекратило финансировать институт. Затем исчезло и само министерство. Началось “разгосударствление” и “акционирование” предприятий. Оно коснулось и нас, и наших заказчиков. Заказчики и сами оказались в трудном финансовом положении на фоне общего промышленного спада. Заводы активно дробились на более мелкие подразделения, активно делили имущество, и им стало уже не до внедрения новой техники. Начались перебои с выплатой заработной платы и увольнения сотрудников из института.
Окончательным ударом по институту стало его участие в акционировании и приватизации. Все подразделения института получили “долгожданную свободу”! Отдел материально-технического снабжения перестал заниматься своими прямыми обязанностями. Вместо них он занялся прибыльным делом - торговлей импортными коврами. Для этой цели он превратил себя в товарищество с ограниченной ответственностью (ТОО). Экспериментально-механический цех прекратил изготовление оборудования для нужд лабораторий и опытных цехов. Вместо этого он занялся ремонтом автомобилей для частных лиц, также превратившись в ТОО. Автомеханический цех переключился исключительно на частный извоз за наличные - и там возникло ТОО. Стеклодувная мастерская решила, что и она не хуже других, занявшись вместо изготовления лабораторных приборов прибыльными поделками сувениров, естественно, в качестве ТОО. И уж конечно в каждой лаборатории возникли ТОО. Их цель была столь же благородной, сколь невыполнимой: стимулировать творческую активность и предпринимательскую инициативу в разваливающемся институте.
Эта абсурдная атомизация некогда единого и работоспособного комплекса парализовала его работу. Аналогичная судьба постигла и многие другие прикладные институты. Страна в одночасье лишилась мощного научно-технического потенциала, который создавала многие годы и десятилетия. Того самого потенциала, который во многом обеспечил превращение СССР во вторую по экономической мощи державу в мире. И когда сегодня президент Академии Наук невнятно твердит нам о каких-то внедренческих фирмах и о “зарабатывании денег путём коммерциализации идей”, это звучит по меньшей мере несерьёзно. Без восстановления и развития на современной основе мощных центров прикладной науки нечего и мечтать о промышленной модернизации страны.
По этой проблеме должны, наконец, быть приняты решения на самом высоком уровне. Необходимо выделение средств, необходим чёткий план, необходим контроль за его выполнением.
Владислав Фельдблюм, доктор химических наук, профессор
Ярославль, январь 2010 г.
http://www.rg.ru/2010/01/27/osipov.html
О проблемах и перспективах российской науки.
Мысли вслух после передачи «Какой науки мы достойны?», состоявшейся 18.12.2009 г. на канале «Эксперт-ТВ».
Уважаемый Александр Привалов, я согласен с критикой Константином Севериновым Российской Академии Наук как некого министерства. С оценкой труда учёных через количество публикаций в авторитетных зарубежных изданиях я не полностью соглашусь. Самая лучшая оценка – это подтверждение теории практикой! Допустим, до проверки практикой дело не дошло. Для публикации в «престижном» научном журнале за рубежом или у нас требуется рецензия! Кто её может дать? Кто её обычно даёт. Если учёный работает в крупном институте, имя руководителя которого известно во всём мире, то рецензию он может получить, если её согласится дать руководитель. Вот один пример. Более 30-ти лет назад один наш учёный отрыл, что гастрит вызывается бактерией. Наши академики из РАМН не признали это открытие, пока два австралийских исследователя не открыли эту бактерию. За это открытие они получили Нобелевскую премию. Я думаю, можно и у нас, в России, публиковать. Но для этого научные СМИ должны быть независимы от институтов. Редактор научного СМИ даёт поступающие к нему работы рецензентам. Лучше не одному, с разными научными позициями, - для объективности. Сейчас у нас издательства научной литературы обычно тесно связаны с институтами. Рецензента авторы находят обычно по знакомству. Качество работы от таких рецензентов оставляет желать лучшего. Рецензенты больше хвалят работу, и не дают объективного анализа. Возможно, текст рецензии пишет сам автор работы, а его знакомый коллега подписывает.
А если любитель выполнил какую-то работу? В истории науки известен случай, когда аптекарь сделал открытие в области астрономии. У любителя нет знакомых докторов наук. Он не является членом крупного коллектива. Сейчас у него появилась возможность опубликовать работу на своём сайте. Но кто этот сайт читает?
Любой человек, занимающийся наукой, профессионал или любитель, не застрахован от ошибок, будь он хоть лауреатом Нобелевской премии, академиком, преподавателем МГУ. Кроме того наука не стоит на месте. Утверждения, сделанные вчера на основе вчерашнего же уровня науки, сегодня оказываются ошибочными. Зачастую исследователь не имеет возможности сразу же на практике проверить свои теоретические изыскания. И перед проведением опыта необходимо всё проверить. Такую проверку может выполнить лицо, нацеленное на то, чтобы найти ошибку. Нужен оппонент. Но где его найти? Мне, например, в процессе занятий астрофизикой часто приходится быть оппонентом самому себе. Пытаюсь смотреть на свою работу со стороны. Но это не всегда получается. Поэтому пытаюсь познакомить со своими творениями всех, кто только может их прочитать, или меня послушать. Только не каждый может (и желает) вникнуть в суть того, что я предлагаю. Обычные люди с высшим инженерно-техническим образованием после ознакомлением с моей работой не нашли ни одной существенной ошибки. Из РАН мне ответили: «Мы рецензий не даём». Кафедра астрономии МГУ ничего не ответила. На кафедре астрономии в Уральском политехническом институте отказались даже взглянуть на одну из моих статей. Один хороший мой знакомый, доктор ф.м.н., выслушал, но комментировать побоялся. Другой мой знакомый, также доктор ф.м.н. высказал множество замечаний типа «этого не может быть», «неверно», - но обнаружил одну существенную ошибку. Тогда я очень напугался, это могло разрушить всю концепцию моей работы. К счастью, эта ошибка ничего не нарушила. Но я всё равно ему очень благодарен. Из всех посетителей моего сайта только один из седьмого десятка обнаружил ещё одну ошибку. Он отметил её в гостевой книге. Эта ошибка также вызвала испуг: она могла опровергнуть одно моё предположение. Я думаю, что нам в науке нужна система оппонирования, в которой могли бы принять участие даже студенты первых курсов ВУЗов. Даже первокурсники могут дать мотивированные ответы на предложения некоторых дилетантов, не отвлекая больших специалистов и учёных. Такие работы студентов можно было бы засчитывать как научные. А дилетантов, любителей заниматься наукой, немало. Если исследователь (профессионал или любитель) не согласен с мотивированным выводом оппонента, пусть доказывает неправоту оппонента, пусть обращается к другим, более квалифицированным специалистам.
В совремённой науке для официальной публикации научной работы, для её продвижения в печатных СМИ необходима рецензия, которая часто превращается в пустую формальность, и похожа на оду, чем на критическую статью. Однажды я обнаружил ошибку в научной работе одного учёного, доктора ф.м.н., который над ней работал несколько лет. Этот научный труд редактировал доктор ф.м.н., рецензировал другой человек также доктор ф.м.н., заслушивал, обсуждал и утвердил учёный совет института. Все они не обнаружили ошибки. Я не говорю о пустяшных грамматических ошибках, ошибках набора. Обнаруженная мною ошибка разрушала всю концепцию научной работы. Это огромный удар по психике человека. Я ему сочувствую. Со мною спорить не стал, предложил остаться каждому при своём мнении.
Итак, нужна система оппонирования, которая должна опираться на научно-популярные, на научно-технические и прочие научные журналы и издательства. Редакции этих СМИ находят и нанимают оппонентов из высших учебных заведений, научных институтов и других научных учреждений. Работа оппонентов, очевидно, должна как-то простимулирована, оплачена. Поощряться должен интерес к поиску ошибок. Ошибки в науке приводят к напрасным затратам материальных средств и времени. Например, уже несколько десятилетий идут работы над разработкой термоядерной электростанции на синтезе (ТЯЭС), однако до сих пор нет даже предположений, как решить проблему. Работы над этим проектом следовало бы давно прекратить. У нас, в России есть независимая от РАН организация, специалисты которой могут дать заключение о перспективности какой-либо темы научных исследований, заключение о том, стоит ли финансировать разработку какой-либо темы. Такая организация у нас – Роспатент. Для неё нужно в законодательном порядке включить дополнительную функцию: - экспертизу перспективности тем научных исследований. Эту функцию Роспатент должен выполнять только для Правительства РФ, ГД и организаций, способных осуществлять крупное финансирование. В экспертной справке Роспатента должны быть:
а) аргументированные мнения специалистов всех возможных точек зрения по теме (как сторонников, так и противников) в нашей стране и за рубежом;
б) рекомендации.
После изучения экспертной справки принимается решение начать финансирование работ по теме, средства на которую испрашивала РАН, или отказать в финансировании.
При таком порядке начала финансирования РАН вряд ли удалось получить финансирование на ТЯЭС, большой адронный коллайдер (БАК) и проект полёта на Марс. Полёт на Марс имеет целью (по умолчанию) в далёкой перспективе колонизацию Марса. В настоящее время Марс достаточно хорошо изучен с помощью автоматических аппаратов. Условий для жизни человека там нет. Пилотированный полёт на Марс весьма рискованный. Достижения каких научных целей следует ожидать от этого полёта?
С уважением – Анатолий Неживых, астроном-любитель
О проблемах и перспективах российской науки.
Мысли вслух после передачи «Какой науки мы достойны?», состоявшейся 18.12.2009 г. на канале «Эксперт-ТВ».
Уважаемый Александр Привалов, я согласен с критикой Константином Севериновым Российской Академии Наук как некого министерства. С оценкой труда учёных через количество публикаций в авторитетных зарубежных изданиях я не полностью соглашусь. Самая лучшая оценка – это подтверждение теории практикой! Допустим, до проверки практикой дело не дошло. Для публикации в «престижном» научном журнале за рубежом или у нас требуется рецензия! Кто её может дать? Кто её обычно даёт. Если учёный работает в крупном институте, имя руководителя которого известно во всём мире, то рецензию он может получить, если её согласится дать руководитель. Вот один пример. Более 30-ти лет назад один наш учёный отрыл, что гастрит вызывается бактерией. Наши академики из РАМН не признали это открытие, пока два австралийских исследователя не открыли эту бактерию. За это открытие они получили Нобелевскую премию. Я думаю, можно и у нас, в России, публиковать. Но для этого научные СМИ должны быть независимы от институтов. Редактор научного СМИ даёт поступающие к нему работы рецензентам. Лучше не одному, с разными научными позициями, - для объективности. Сейчас у нас издательства научной литературы обычно тесно связаны с институтами. Рецензента авторы находят обычно по знакомству. Качество работы от таких рецензентов оставляет желать лучшего. Рецензенты больше хвалят работу, и не дают объективного анализа. Возможно, текст рецензии пишет сам автор работы, а его знакомый коллега подписывает.
А если любитель выполнил какую-то работу? В истории науки известен случай, когда аптекарь сделал открытие в области астрономии. У любителя нет знакомых докторов наук. Он не является членом крупного коллектива. Сейчас у него появилась возможность опубликовать работу на своём сайте. Но кто этот сайт читает?
Любой человек, занимающийся наукой, профессионал или любитель, не застрахован от ошибок, будь он хоть лауреатом Нобелевской премии, академиком, преподавателем МГУ. Кроме того наука не стоит на месте. Утверждения, сделанные вчера на основе вчерашнего же уровня науки, сегодня оказываются ошибочными. Зачастую исследователь не имеет возможности сразу же на практике проверить свои теоретические изыскания. И перед проведением опыта необходимо всё проверить. Такую проверку может выполнить лицо, нацеленное на то, чтобы найти ошибку. Нужен оппонент. Но где его найти? Мне, например, в процессе занятий астрофизикой часто приходится быть оппонентом самому себе. Пытаюсь смотреть на свою работу со стороны. Но это не всегда получается. Поэтому пытаюсь познакомить со своими творениями всех, кто только может их прочитать, или меня послушать. Только не каждый может (и желает) вникнуть в суть того, что я предлагаю. Обычные люди с высшим инженерно-техническим образованием после ознакомлением с моей работой не нашли ни одной существенной ошибки. Из РАН мне ответили: «Мы рецензий не даём». Кафедра астрономии МГУ ничего не ответила. На кафедре астрономии в Уральском политехническом институте отказались даже взглянуть на одну из моих статей. Один хороший мой знакомый, доктор ф.м.н., выслушал, но комментировать побоялся. Другой мой знакомый, также доктор ф.м.н. высказал множество замечаний типа «этого не может быть», «неверно», - но обнаружил одну существенную ошибку. Тогда я очень напугался, это могло разрушить всю концепцию моей работы. К счастью, эта ошибка ничего не нарушила. Но я всё равно ему очень благодарен. Из всех посетителей моего сайта только один из седьмого десятка обнаружил ещё одну ошибку. Он отметил её в гостевой книге. Эта ошибка также вызвала испуг: она могла опровергнуть одно моё предположение. Я думаю, что нам в науке нужна система оппонирования, в которой могли бы принять участие даже студенты первых курсов ВУЗов. Даже первокурсники могут дать мотивированные ответы на предложения некоторых дилетантов, не отвлекая больших специалистов и учёных. Такие работы студентов можно было бы засчитывать как научные. А дилетантов, любителей заниматься наукой, немало. Если исследователь (профессионал или любитель) не согласен с мотивированным выводом оппонента, пусть доказывает неправоту оппонента, пусть обращается к другим, более квалифицированным специалистам.
В совремённой науке для официальной публикации научной работы, для её продвижения в печатных СМИ необходима рецензия, которая часто превращается в пустую формальность, и похожа на оду, чем на критическую статью. Однажды я обнаружил ошибку в научной работе одного учёного, доктора ф.м.н., который над ней работал несколько лет. Этот научный труд редактировал доктор ф.м.н., рецензировал другой человек также доктор ф.м.н., заслушивал, обсуждал и утвердил учёный совет института. Все они не обнаружили ошибки. Я не говорю о пустяшных грамматических ошибках, ошибках набора. Обнаруженная мною ошибка разрушала всю концепцию научной работы. Это огромный удар по психике человека. Я ему сочувствую. Со мною спорить не стал, предложил остаться каждому при своём мнении.
Итак, нужна система оппонирования, которая должна опираться на научно-популярные, на научно-технические и прочие научные журналы и издательства. Редакции этих СМИ находят и нанимают оппонентов из высших учебных заведений, научных институтов и других научных учреждений. Работа оппонентов, очевидно, должна как-то простимулирована, оплачена. Поощряться должен интерес к поиску ошибок. Ошибки в науке приводят к напрасным затратам материальных средств и времени. Например, уже несколько десятилетий идут работы над разработкой термоядерной электростанции на синтезе (ТЯЭС), однако до сих пор нет даже предположений, как решить проблему. Работы над этим проектом следовало бы давно прекратить. У нас, в России есть независимая от РАН организация, специалисты которой могут дать заключение о перспективности какой-либо темы научных исследований, заключение о том, стоит ли финансировать разработку какой-либо темы. Такая организация у нас – Роспатент. Для неё нужно в законодательном порядке включить дополнительную функцию: - экспертизу перспективности тем научных исследований. Эту функцию Роспатент должен выполнять только для Правительства РФ, ГД и организаций, способных осуществлять крупное финансирование. В экспертной справке Роспатента должны быть:
а) аргументированные мнения специалистов всех возможных точек зрения по теме (как сторонников, так и противников) в нашей стране и за рубежом;
б) рекомендации.
После изучения экспертной справки принимается решение начать финансирование работ по теме, средства на которую испрашивала РАН, или отказать в финансировании.
При таком порядке начала финансирования РАН вряд ли удалось получить финансирование на ТЯЭС, большой адронный коллайдер (БАК) и проект полёта на Марс. Полёт на Марс имеет целью (по умолчанию) в далёкой перспективе колонизацию Марса. В настоящее время Марс достаточно хорошо изучен с помощью автоматических аппаратов. Условий для жизни человека там нет. Пилотированный полёт на Марс весьма рискованный. Достижения каких научных целей следует ожидать от этого полёта?
С уважением – Анатолий Неживых, астроном-любитель
Петр Алексеевич Романов!
Спокойной ночи. Читайте Грегори Мэнкью. Может быть, поможет “бестоловке”.
Сергей Васильевич Дубовский:
Перестаньте нести бессвязную и бессмысленную ***у. Вы не можете даже использовать рациональную терминологию. Если вы полагаете что имеется периодичность во времени, то надо так и сказать, а также какая именно величина меняется периодически, и как ее померять. Если это эмпирическое наблюдение, нужна достаточно длинная статистика, с соответствующими оценками погрешностей. ВВП по очевидной причине не может быть такой величиной поскольку он за последнее столетие колоссально рос по совершенно неэкономическим причинам. Так что конкретно колеблется? Потребление мыла? Число внебрачных беременностей? Карманные кражи в универмагах? Популяция крыс?
Надеюсь глупость ваших выступлений дошла и до вас. Если еще сомневаетесь, не стесняйтесь спросить
И теперь ответьте на поставленный выше вопрос. Приведите хоть одно достижение экономической науки. Заранее спасибо.
Петр Алексеевич Романов!
Кондратьев первым установил наличие этого цикла на статистических данных. Затем совсем другие люди вышли на этот цикл в других проблемах. Например, Менш изучал внедрение базовых технологий. Маркетти и Накиченович изучали дележку рынка между разными технологиями и ресурсами (дрова, уголь, нефть,…). Гаттеи, Полетаев и Савельева изучали потери рабочего времени. И т.д.
Математическая модель цикла - моя, я установил протекание двух основных волн генераторов кризисов - нормы прибыли и ВВП, на основании чего и построил сбывшиеся прогнозы. Так что, не завидуйте чужим результатам.
Кстати, “уравнение Фишера” по другому называется “основным уравнением количественной теории денег”, которое было коллективным результатом Чикагской кафедры. Я модифицировал это уравнение для российских условий. Вам такой гениальный результат не получить.
Сергей Васильевич Дубовский
Петр Алексеевич Романов!
Отвечаю. В 1993 году в ж. Общественные науки и современность“ №5 я опубликовал прогнозы временных отрезков, на которых возникают критические ситуации, связанные с циклами Кондратьева. Прогноз ”1996-2002“, факт. кризис ”1997-98“. Прогноз ”2005-2012“, факт. кризис ”2008-09“. Прогноз ”2018-2026", ждем кризис в окрестности 2022. Есть теория, есть сбывшиеся прогнозы, вытекающие из этой теории.
Еще раз. Бросте пустопорожний треп ни об чем. Поинтересуйтесь прочитать внимательно все пункты. И ответьте на вопрос. Если не можете привести испрашиваемое заявление, не стесняйтесь указать. Спасибо.
Петр Алексеевич Романов!
Отвечаю. В 1993 году в ж. Общественные науки и современность“ №5 я опубликовал прогнозы временных отрезков, на которых возникают критические ситуации, связанные с циклами Кондратьева. Прогноз ”1996-2002“, факт. кризис ”1997-98“. Прогноз ”2005-2012“, факт. кризис ”2008-09“. Прогноз ”2018-2026", ждем кризис в окрестности 2022. Есть теория, есть сбывшиеся прогнозы, вытекающие из этой теории.
Сергей Васильевич Дубовский
Петр Алексеевич!
Вы остаетесь слепым и глухим. Пойдите в библиотеку, возьмите книгу “Macroeconomics”, Gregory Mankiw (Макроэкономика, Г. Мэнкью, США) и полистайте её. Увидите там кучу формул, которые проверены на реальной статистике. Найдите самое простое - формулу Фишера для денег M*V=p*Y, где М-денежная масса, V-скорость обращения денежной массы, p-индекс цен, Y-ВВП. Сегодня эта формула трансформирована, как и объект, где возник большой объем внешней торговли. Для России сюда вошли обменные курсы доллара и евро, кроме того, введено отдельное уравнение для скорости обращения денег. Всё вместе это называют “проклятым монетаризмом”, но прекрасно описывает инфляционные процессы.
В 1992-98 г.г. в России доходы интенсивно переходили от государства и населения к “экономической элите”. Этот новый процесс потребовал построения новой модели динамики ВВП, которая включает около десятка диф. ур-ий и прекрасно описывает спад ВВП в 2 раза, а инвестиций в 5 раз. Затем начали расти цены на нефть, поэтому понадобилось строить новую модель с учетом цены на нефть.
Может быть, выражаясь вашим языком, на этих простеньких примерах ваша уважаемая тыква поймет что-то про трансформацию объекта и трансформацию (развитие) теории.
Бросайте пустой треп. Я вам уже задал контрольный вопрос. На который вы должны ответить если хотите претендовать хоть на какую науку. Пока ответа не наблюдалось.
Повторяю вопрос.
Приведите хоть одно заключение этой самой теоретической экономической науки чтобы оно было:
(а) экспериментально измеряемым
(б) нетривиальным
(в) верным
Если не можете, закрывайте контору и переходите к выращиванию капусты (настоящей).
Артем Васильев!
Скорость обращения денег V - самостоятельная переменная, имеет размерность 1/год, показывает, сколько раз в год оборачивается денежная масса. Когда цены стабильны, эта переменная близка к 3, когда цены растут, скорость может увеличиться до 9, так как все стараются побыстрее избавиться от обесценивающихся денег. В разных странах скорость обращения разная, так это техническая характеристика. Она зависит от организации выплаты зарплаты, скорости расчетов между предприятиями, доли “электронных” денег, кредитной системы. Очень хорошо описывается формулой V(t)=V(t0)*e^а*(p'/p), где (p'/p)- темп инфляции.