Приобрести месячную подписку всего за 350 рублей
Самое интересное за месяц с комментариями шеф-редактора. То, что нельзя пропустить!

О роли «Бесов» в истории России

«Эксперт-ТВ» 2011

Как оценило литературное сообщество последний фильм о Достоевском? Надо ли экранизировать Достоевского? Как сегодня изучают творчество Фёдора Михайловича в России? Интересен ли сейчас автор «Бесов», «Идиота» и других великих романов за рубежом?

– Здравствуйте, господа. На телевизионных экранах прошел сериал c биографией Достоевского. Об этом сериале и не только о нем; о Достоевском в наши дни и не только о нем мы сегодня говорим со специалистом по нашим дням и Достоевскому, с историком литературы и критиком Людмилой Сараскиной. Здравствуйте, Людмила Ивановна.

– Здравствуйте, Александр Николаевич.

– Я так понимаю, не понравился вам сериал?

– Это мало сказать.

– Совсем не понравился?

– Знаете, если говорить громко и пафосно, то это культурное преступление.

– Без наказания.

– Без наказания. Наказания не будет. Наоборот. Сейчас всякая антиреклама – это реклама. И последствия ее плачевны, они не замедлили сказаться…

– Какие могут быть последствия?

– Сейчас скажу. Когда шли первые две серии этого фильма я (как раз так совпало), я в это время была в Старой Руссе Новгородской области, в доме-музее Достоевского, где проходили очередные Достоевские чтения. И конечно, к девяти часам вечера мы все, как мыши, разбегались по своим конурам смотреть эти серии. Первые две серии я посмотрела там, досматривала уже все в Москве и потом написала в разные места все, что я думаю.

– Да, я видел вашу статью.

– Да, у меня была в «Российской газете», была в «Литературной газете», была в «Новой неделе», еще где-то, были какие-то опросы по телефону.

– То есть очередями стреляли.

– Очередями. Но вы понимаете, что получилось? Значит, вот Старая Русса. Там же дом-музей, туда ходят люди – школьники, туристы, учителя, туда экскурсии приводят... Через неделю туда стали приходить люди, мне уже оттуда написали коллеги и друзья...

– И спрашивать, где у вас здесь Достоевский изнасиловал Тургенева, да?

– И спрашивают... Вот, вот, причем с упреком: вы нам говорили, что Достоевский – великий писатель земли русской, что он наше все, как и Пушкин, вы нам про его идеологию рассказывали, о том, какой он был хороший отец. А вот про его тайные пороки не рассказали ничего – молчали, скрывали от народа. Понимаете? И сотрудники музея, куда езжу уже Бог знает сколько лет, они просто в ужасе.

– А что же они, бедняжки, отвечают?

– Они отвечают, что все это неправда. Потому что я немедленно, как только все это посмотрела и написала, прислала им по электронной почте все, что я думаю про этот фильм, тут же получила горячую поддержку с их стороны.

– Людмила Ивановна, тут вот какое дело. Ваше писаное слово против зрительных образов не потянет, они все-таки будут думать, что там правдивее. Они ведь так понимают, что веб-камеры стояли на всех углах еще у петрашевцев, что все это было просто снято, а теперь смонтировано и показано.

– Может быть, они будут так думать. Потому что тогда приходится думать о нашем зрителе, что он хочет плохого.

– Зритель всегда хочет плохого.

– Он хочет грязненького, сладенького, темненького.

– Помните знаменитую тираду Пушкина в письме насчет биографии Байрона: хочет увидеть его на судне...

– Хочет увидеть его на судне...

– Да.

– Хочет увидеть его в неглиже, хочет увидеть его такого же дурного, гадкого, как мы сами.

– Ну, ладно. А у меня вопрос совсем простой. А лучше так или лучше никак?

– В данном случае?

– Например, в данном случае.

– Лучше никак, потому что, во-первых, есть старые фильмы, во-вторых, есть, извините, книги, пока еще не отмененные.

– Книги-то есть, вопрос – кто и много ли их читает.

– Лучше никак.

– Вспомним, несколько лет назад, тогда прошла тоже многосерийная экранизация «Идиота», насколько я помню, какие-то немыслимые тиражи Федора Михайловича распространили...

– Это был прекрасный фильм.

– ...а вот после этого фильма, который вам очень не нравится...

– Никогда...

– ...не будет?

– Никогда ничего не будут читать в лучшем случае. Понимаете, в чем дело. К книгам Достоевского интереса не будет. Если он вспыхнет на полминуты, он тут же стухнет. Почему? Потому что они ничего не найдут в его романах, и в написанных биографиях, и в его письмах многочисленных – 33-томное собрание сочинений, среди которых несколько томов писем, – они ничего этого не найдут, того, что сочинено.

– Того, что у Хотиненко?

– Того, что у Хотиненко и Володарского. Там этого нет ничего. Поэтому очень досужий, очень такой, знаете, любопытствующий зритель кинется читать, где же это, где это педофильство? Где эта сцена баден-баденская, где Тургенев обвиняет Достоевского в педофильстве при молодой жене? Где это все? Нет там этого. Извините, есть самый охочий зритель, зритель-сыщик, он кинется к трехтомной летописи жизни и творчества Достоевского...

– И там не найдет.

– ...где поминутно, почасово, подневно написано все.

– Скажите, пожалуйста, а что, все преступления всех персонажей Федора Михайловича приписали лично ему?

– Самые плохие.

– То есть старушку все-таки топором, нет?

– Старушку нет, потому что, знаете, в полицейских участках Петербурга 1865 года...

– Кто об этом знает.

– ...не зафиксировано, что Федор Михайлович Достоевский...

– Кто об этом знает, что там зафиксировано, что нет.

– Да, да.

– То есть вы считаете, что это чистый вред?

– Абсолютно.

– А если, например, я гадаю, если через месяц мы с вами зайдем в очередной книжный магазин и увидим, что стоят новые издания Достоевского с фотографиями Евгения Миронова в этой роли?

– Я не сомневаюсь, что это будет.

– Так это же хорошо.

– Это плохо. Это значит, что общество, книгоиздательство и вся наша отечественная культура дало дыхание, дало новый кислород этому явлению...

– Какому явлению? Тексты Достоевского выйдут, но с этой фотографией. Какая вам разница?

– Тексты Достоевского с этой фотографией выйти никак не могут.

– Вы уверены?

– Уверена. Потому что тексты Достоевского не иллюстрируются фотографиями Достоевского. Тексты Достоевского могут иллюстрироваться, допустим, фильмами, экранизациями с персонажами и в главных ролях...

– Хорошо. А вот мне тут рассказали добрые люди (я сам не видел), что в этом году в России вышла японская манга – такой комикс – на русском языке по «Преступлению и наказанию». А это хорошо?

– Этого издания я не знаю. Но я знаю другое издание. Я недавно была в Японии, провела там достаточное время по приглашению профессора Токийского университета иностранных языков профессора Камэямы, который сейчас переводит всего Достоевского на японский язык. Он пригласил меня для страшно интересного эксперимента. Он собрал там филологическую гуманитарную общественность Токио, и в его университете мы устроили пресс-конференцию. Это была самая странная пресс-конференция в моей жизни, потому что я отвечала на вопросы всех присутствующих одна. И у нас скоро, в сентябре, выйдет книжка, она будет называться «Диалог о „Бесах”». Их страшно интересует роман «Бесы».

– Как они правы.

– Абсолютно правы. Но таких вопросов, которые задавали японцы, наши русские филологи, философы и вся наша гуманитарная и негуманитарная общественность никогда себе не задает. Потому что вдруг оказалось, что японцев жгуче интересует как раз, как обстоит дело с преступлениями, как у Раскольникова, как у Ставрогина, как у Свидригайлова в сегодняшней России? Потому что они считают, что роман «Бесы» – это абсолютный взгляд в сегодня и в завтра Российской Федерации и не только Российской Федерации.

– А почему только они считают, когда это общеочевидно. Может быть, потому что они прочли, а мы не перечитываем?

– Конечно. Понимаете, не только не перечитываем. Россия «Бесам» не поверила еще тогда.

– Тогда можно было не поверить – про нечаевский кружок не все знали, выводы не те сделали.

– Знаете, когда она немножко поверила?

– Знаю когда. После 1905 года.

– Не только. После 1905 года немножко поверил Мережковский, написал «пророк русской революции».

– Не самый глупый человек.

– А в 1920-х годах, когда праздновали пятилетие Великой Октябрьской социалистической революции, это у нас приходится на 1922 год, насколько я понимаю...

– 1922 год, да.

– ...вот был такой марксистский критик, потом он 18 лет сидел в лагерях, Валентин Переверзев. Он написал большую статью «Достоевский и революция» с таким пафосом: все сбылось по Достоевскому. Они вдруг очухались, тогдашние революционеры, и поняли, что Достоевский угадал, угадал анатомию, механику, все нутро русской революции и знал о русских революционерах столько, сколько они сами о себе не знали.

– Я боюсь, что тогда еще не все поняли.

– Но его быстренько посадили, он 18 лет оттрубил...

– А «Бесов» мы не переиздавали, да.

– А «Бесов» мы не переиздавали, забыли, закрыли. И если посмотреть на то, как о «Бесах» говорили в советское время…

– Людмила Ивановна, да какая уже разница, что он угадал в революции 1917 года, когда он все угадал в 1990-х и 2000-х.

– Да.

– То есть есть текстуальные совпадения…

– Да.

– …которые можно просто показать...

– Совершенно верно, совершенно верно. Я помню, в 1990-е годы мы с моим соавтором и коллегой Юрием Федоровичем Карякиным даже написали такую совместную статью «Кто бесы сегодня?». Это было страшно забавно.

– Это же просто нечестно, потому что это работа для школьника. Там просто положить рядом тексты газет...

– Но только школьники «Бесов» не читают.

– Вот. Вот.

– Понимаете, школьники не читают «Бесов». Это никогда не входило в школьную программу никакой школы ни в России, ни на Украине, нигде в союзных республиках. И студенты не знают, потому что проходят «Преступление и наказание», потом обзорно все остальное. Россия «Бесов» не прочитала, как она не прочитала «Архипелаг ГУЛАГ», как она не прочитала «Красное колесо» – она ничего не прочитала. Поэтому японцы, которые вдруг в 2011 году получают свежий перевод романа «Бесы» на японский язык, они начинают читать, они поражаются, у них волосы дыбом. Вы бы видели эту аудиторию! Японцы с их неподвижной мимикой, с их недвигающимися глазами... Вы не видели, вы не представляете, что это были за люди! Это были французы в состоянии экстаза просто. Вот такая у них была мимика, такой ажиотаж.

– Тут была недавно история. Я в какой-то заметке вынужден был употребить термин «щеголевщина».

– Хороший термин.

– Хороший. Мало кому известный, к сожалению.

– Да.

– И сам себя навел – перечитывал «Бесов» все зимние каникулы.

– «Мы всякого гения потушим во младенчестве». А?

– Вот, вот, вот. Вернулся в Москву, выяснилось, что некоторые мои коллеги тоже перечитывали «Бесов», и мы несколько дней по редакции ходили, обменивались цитатами. В общем, уже можно ничего не писать, уже все написано. Можно публиковать по неделям.

– Да. В 1990-е годы был интерес к «Бесам». Я помню, я сотрудничала с «Московскими новостями», Егор Владимирович Яковлев, который чувствовал, что в романе «Бесы» скрыта большая правда, он как-то меня попросил: слушай, а сделай подборку на злобу дня. Я ему такую подборку прислала, ее публиковали сериями. Газета «Московские новости» образца какого-нибудь 1991 года просто циклами публиковала подборку из романа «Бесы», и все находили в ней себя.

– И очень правильно делали. Там есть кому чего найти. Да. Но мы увлеклись, не в одних же «Бесах» дело. Вы отчасти упомянули уже про то, что я хотел еще у вас спросить. Как вы относитесь к современному преподаванию Достоевского в школе?

– Я к современному преподаванию Достоевского в школе отношусь, как и вообще к изучению Достоевского сегодня, с большим напряжением. Напряжение мое заключается в том, что маятник качнулся. Если советская школа изучения Достоевского, советская наука о Достоевском занималась социальной историей у Достоевского, униженными и оскорбленными, критикой капитализма и прочими вещами, удобоваримыми для определенной идеологии, то сейчас этому никакого внимания не уделяется. Сейчас маятник качнулся в ту сторону, что там много евангельских цитат, понимаете? И вот целые отрасли школьные, вузовские, научные занимаются поиском цитат и трактовкой. Доходит до того, что Достоевский оказывается комментатором Евангелия, ну, в каких-то определенных сегментах, что абсолютно несправедливо. Потому что более сегодня востребованного именно политического писателя, историософского, философского, как хотите, как Достоевский, просто нет.

– Людмила Ивановна, ведь, в сущности, политическим деятелем был и Христос. Мы остановились на том, что в школе не изучается Достоевский как политический писатель. А разве это для школьников вопрос – как политический писатель? Для школьников все-таки, наверное, как этический писатель?

– Конечно. И опять же сошлюсь на свой небольшой опыт. В этом году как раз в апреле я выступала перед учителями, их было, кажется, 250 человек, это называется Московский школьный марафон учебных предметов. Значит, один день отводится, допустим, русской литературе, математике и так далее, и вот меня пригласили на урок учителям. И я рассказывала учителям как раз о том, о чем вы спрашиваете. То есть ваш вопрос абсолютно актуальный. Абсолютно в масть. И лекция моя называлась «Будет ли спасен Раскольников?»

– Хороший вопрос.

– Продлилось это часа четыре, потому что лекция была на два часа, поскольку она была последняя в этот день, то еще два часа меня не отпускали.

– Так он будет спасен?

– Нет. Нет. Понимаете? И все попытки навязать Достоевскому спасение Раскольникова – это неправда, это нечестно, и он не будет спасен. И я должна сказать, вывод из той моей двухчасовой, а потом еще дискуссия была... я им рассказывала про Федора Раскольникова, который был Ильин и взял себе псевдоним Раскольников очень не зря... Вывод мой заключался в том, что хотя Федор Михайлович в 1865 году очень хотел привести Родиона Раскольникова к кресту, то есть взять у него топор из рук и вложить ему в руки крест, очень хотел и обещал это Каткову, но не смог этого сделать, потому что был честнейшим художником. И хотя он обещал, что будет новая история... После этого прошло 15 лет, после этого было много преступников, которые много чего сделали, ни разу, никогда Федор Михайлович никакого великого грешника не вытащил из этого греха, он его показал, каков он есть, и эти грешные люди или кончали с собой, или еще что-то такое с собой делали. Если только они не становились медными лбами. Вот, по классификации медный лоб – ну, как Петруша Верховенский, – он всех предаст, всех убьет, всех сдаст, всех оплюет, всех обгадит и слиняет в Швейцарию, как он и сделал. Медный лоб – ему все нипочем. Но Федор Михайлович не об этих преступниках думал. Он думал о людях, чистых сердцем, о людях, которые, конечно, совершили грех, они пошли в революцию, они пошли собирать пятерку-ячейку, но потом они осознали... Ну, не осознал никто из них. И последнее, что Федор Михайлович написал в «Братьях Карамазовых», посмотрите, вся семья разбита вдрызг, и смотрите, ведь эти братья молоды в 1880 году, они доживают до «красного колеса», и они прямо становятся...

– Некоторым может не повезти, и доживут, да...

– Да, доживут. Ну, Алеша точно доживет.

– Алеша собирался идти совсем в такие места, где можно и не дожить.

– И тем не менее под Алешу планировался второй роман. Но я так думаю, что второго романа все равно бы не было, потому что через месяц после смерти Федора Михайловича, как вы знаете, случилось самое ужасное в нашей истории трагическое убийство, восьмое покушение на Александра II, и после этого покушения, никогда бы Достоевский не стал делать, мне кажется, роман, где бы Алеша становился цареубийцей.

– За него трудно судить…

– Трудно судить, да.

– …но, в общем, маловероятно. Вы правы, наверное. Если позволите, вы общаетесь с достоевсковедами (простите за неуклюжее слово)…

– Да. Да. Многие годы.

– …из других стран.

– Да. Да. Да.

– Скажите, пожалуйста, как сейчас Федор Михайлович котируется за кордоном? Он интересен?

– Вы знаете, котируется очень хорошо. Потому что все-таки Достоевский оказался рифмой к слову «Россия». Я была в самых причудливых местах, в смысле за рубежом, и вот самые невинные люди (я не буду говорить недалекие – невинные, ну, от культуры они невинные)… ты им скажешь: из России, они тебе: Достоевский. Причем я пробовала еще какие-то слова им дать, там, Блок, Пушкин, нет, не проходит.

– Ну почему, Чехов надо говорить.

– Нет... не везде...

– Чехов, Толстой.

– Нет, Толстой почти проходит, Чехов – fifty–fifty, Достоевский всегда. Самые невинные люди откликаются на это слово. Масса причин, почему это так.

– Почему? Ведь, действительно, у нас-то все просто, у нас на каждом очередном повороте исторического, общественного развития все рифмуется. Это отдельная песня, которую мы сейчас запевать не будем…

– Романы злободневные, да, да, да…

– Но просто тут действительно все не уходит из актуальности, а там почему?

– А потому что, знаете, Достоевский оказался универсальным писателем. Я в этом убедилась на нескольких достаточно экзотических примерах. Я писала работу Достоевский – Акутагава. Почему Акутагава? Они называют его: Акутагава – наш японский Достоевский.

– Ну, в общем, понятно.

– Они в нем находят какие-то вещи. И я занялась этим писателем, и действительно, там очень близко. Кроме того, есть у меня работа, например, «Достоевский и Рабиндранат Тагор». Это вообще ситуация потрясающая.

– Тут мне тяжело. Я никогда в жизни этого автора не читал.

– Это потрясающе...

– С Акутагавой-то понятно, а тут...

– А ситуация какая. Рабиндранат Тагор в 1918 году приехал в Лондон получать премию, по-моему, Нобелевскую, за цикл своих религиозных стихов.

– Нобелевскую? В Лондоне?

– Ну, какую-то премию...

– Неважно.

– ...литературную, что-то такое он приехал получать, не помню уже, какую – очень крупную. И в это время был переведен роман «Бесы» на английский язык. И он как свежую литературную новость взял читать эту книжку, и сам себе сказал: это же наше все, это же история про то, как у нас, в нашем мире даже не индийском, а бенгальском... бенгальские «бесы» буквально разбушевались, и он написал роман «Дом и мир». Когда я прочитала этот роман, я была потрясена, потому что там персонаж главный – это Верховенский и Ставрогин в одном флаконе.

– Вот, не люблю я этой азиатчины. Они так хороши в разных флаконах, зачем... Это же там главное напряжение всего сюжета.

– Да, но вот у них это такое совпадение. Я тоже интересовалась почему...

– У них там и ребята с шестью руками, у них вообще все там специально сделано.

– Да, и вот он описал точно такую же ситуацию. Причем сам Рабиндранат Тагор оказался в этом тексте в ситуации Шатова – человека, который отошел от какого-то своего революционного движения, который был блокирован по всем статьям, которого преследовали, который должен был как-то выжить, вот он выживал, его, слава Богу, не убили, но тоже он пережил очень многое. И вот он, прочитав роман «Бесы», он понял, что это абсолютно ложится на ту ситуацию, которую пережил он сам.

– Хорошо, Индия все-таки... ну, понятно. А в более благополучных странах Запада?

– То же самое писал Октавио Пас, имея в виду...

– А в более благополучных странах?

– Ну, имея в виду латиноамериканские вещи.

– Я понимаю, да.

– В более благополучных странах, понимаете, есть конспект Ницше на полях романа «Бесы», который абсолютно понял Кириллова как своего человека, просто родной для Ницше был человек.

– Это же правда.

– Правда.

– Он, собственно, ницшеанец без всякого Ницше.

– Да. Но, понимаете, Кириллов этого не знал, потому что Ницше еще не было.

– Слова этого не знал даже.

– Нет, и слова, и явления – не было этого человека. Но, когда Ницше прочитал Кириллова, это все-таки промежуток времени большой, он его опознал как своего. И можно ходить просто по всем странам. Франция просто вообще с ума сходит по Достоевскому до сих пор. Каждый находит в нем свое.

– А тогда возвращаемся к тому, с чего начали. Откуда же тогда вот эта многосерийная капуста? Как же это получается? Для нас это действительно свое?

– Вы имеете в виду хотиненковское кино?

– Да-да-да.

– Я так думаю, что это попытка быть модным, попасть в гламур, попасть в мейнстрим. Видимо, Хотиненко думает, что это и есть мейнстрим. Показать великого человека в его, как он выразился, в его неизвестном личном бытовании. Хорошо, пожалуйста...

– Подождите, подождите, а так ли много неизвестно о личном бытовании Федора Михайловича Достоевского?

– Это Хотиненко так думал. Я где-то цитировала интервью Хотиненко, где он говорит, что я образованный человек, но я, оказывается, ничего не знал о Достоевском. Он знал очень схематично: ну да, вот он родился…

– Очень характерное рассуждение: но ведь я-то образованный человек, если я не знаю... поверь, душа моя, «все то вздор, чего не знает Митрофанушка»…

– Да-да. У него было сознание образованного человека, который считает, раз он этого всего не знает, этих подробностей, значит, их никто не знает. И он задумал нам показать неизвестного Достоевского. Который любил, который страдал, который влюблялся, который изменял, который делал то, что происходит с любым нормальным живым, искренним, страстным человеком. А Достоевский о себе говорил, что я всю жизнь черту переходил. Но, вы понимаете, Хотиненко так за Достоевского перешел черту и такую черту, которую Достоевский никогда не переходил, никогда себе этого не позволял. Я подробно все это пыталась понять, откуда что берется... Есть клевета на Достоевского. Допустим, известная клевета Страхова в письме к Толстому, есть разные прочие версии. Но в фильме Хотиненко дело даже не просто в том, что он искал самую грязную клевету или самые грязные версии, он их и конструировал.

– Интересно, а почему Страхов может, а Хотиненко не может?

– Это, конечно, вопрос. Но Страхов был хоть близкий друг, который предал. А как вы знаете, близкие друзья – это... если он не предал, он ангел, а если он предал – это почти норма, у нас это идет с глубоких веков, понимаете? У нас код человечества – это Каин, который убил Авеля, и мы никуда от этого не можем деваться, от этой парадигмы, извините за такие слова.

– Ничего.

– Хотиненко задумал или это ему Володарский делал… я не могла провести расследование, кто виноват в чем…

– Я видел кусок из интервью Володарского, где он открещивается, говорит, что у меня было все не так, вот режиссер сделал из всего этого такие кошмарные клипы, вот это все он настрогал...

– Вот.

– Да, в общем, это уже неважно. Они там между собой разберутся, важен же результат.

– Вот все-таки пример конструкции, которую никто – ни Володарский, ни Хотиненко – не могли вычитать ни в одном клеветническом, или попсовом, или гламурном, каком угодно, биографическом материале. Вот, Достоевский читает в зале Пассажа свое произведение, и там в дверь заглядывает его первая жена Мария Дмитриевна и в ужасе отталкивается, отшатывается и убегает. А в зале сидит Аполлинария Суслова, еще не знакомая с Федором Михайловичем, которая с раздувающимися ноздрями, с жадностью вслушивается в это все и решает, что надо идти знакомиться после этого. Что читает Федор Михайлович? Федор Михайлович читает монолог старшего князя Волконского: я люблю темный разврат, я люблю женщин…

– Это невозможно.

– Это невозможно. Вы знаете, и ни один из самых гнойных биографов… есть гнойные…

– Просто известно, что он читал.

– Абсолютно. Я где-то говорила, меня спрашивали: вы понимаете, Петербург не был пустыней.

– Да уж.

– Печатались газеты, в каждой газете печатался... вот, в зале Благородного собрания будет выступление Федора Михайловича Достоевского, а также Тургенева, Островского, этого, этого, этого с их программой, что они читали. Это зафиксировано документально. Значит, они не хотели документы, они не хотели факты. Почему ему не дать отрывок из «Бедных людей»? Неинтересно.

– Хорошо еще, что он не читал кусок из «Лолиты». Вот, видите, байопик получился не очень интересным, зато мы поговорили о Достоевском, а это всегда полезно. Всего доброго.

Подписаться на «Эксперт» в Telegram



    Реклама




    Когда безопасность важнее цены

    Экономия на закупках кабельно-проводниковой продукции и «русский авось» может сделать промобъекты опасными. Проблему необходимо решать уже сейчас, пока модернизация по «списку Белоусова» не набрала обороты.

    Новый взгляд на инвестиции в ИТ: как сэкономить на обслуживании SAP HANA

    Экономика заставляет пристальнее взглянуть на инвестиции в ИТ и причесать раздутые расходы. Начнем с SAP HANA? Рассказываем о возможностях сэкономить.

    Аквапарк на Сахалине: уникальный, всесезонный, олимпийский

    Уникальный водно-оздоровительный комплекс на Сахалине ждет гостей и управляющую компанию

    Армения для малых и средних экспортеров

    С 22 по 24 октября Ассоциация малых и средних экспортеров организует масштабную бизнес-миссию экспортеров из 7 российских регионов в Армению. В программе – прямые В2В переговоры и участие в «Евразийской неделе».


    Реклама